Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Вероятно, литература будущего станет развиваться по трем направлениям: с одной стороны – получит развитие «эсхатологическая» литература с ее пророчествами близкого «конца света» и дотошными подробностями грядущих ужасов (воссоздание своего рода образа ада на Земле); с другой стороны – получит для развития дополнительный импульс литература «сопротивления», в которой самоценность человека и вес «детской слезинки» возвысятся до религиозного культа; возможно развитие и третьего направления – «утешительного», в основу которого лягут традиционные религиозные учения с их верой в бессмертие души352.

В реплике Ланщикова предугадывается недоверие и даже раздражение будущим состоянием словесности. Однако эстетический проект, соединявший темы эсхатологии и сострадания, к концу 1980‐х уже существовал, активно разрабатывался и бурно обсуждался.

Речь идет о проекте «сверхлитературы»353, который активно продвигался знаменитым белорусским писателем Алесем Адамовичем. Свою программу Адамович излагал неоднократно, но, по-видимому, наиболее значимой оказалась его публикация 1984 года в еженедельнике «Новое время». Тон статьи задавался императивом, вынесенным в заголовок: «Ну так делайте сверхлитературу!». Автор произведений «Я из огненной деревни…», «Хатынская повесть», «Каратели», соавтор (вместе с Д. Граниным) «Блокадной книги», Адамович обращает внимание на общую неудовлетворенность конвенциональными формами реалистического мимесиса. Наиболее востребованными видами повествования становятся фантастика и документалистика. В литературе, театре и кинематографе Адамович фиксирует усталость от опосредования содержания при помощи формы, причем усталость эта общая: она распространяется как на производителей, так и на потребителей искусства.

Смотрел эфросовский спектакль по «Живому трупу» (!) и ловил себя на ощущении, что «литературная форма» (не спектакль даже, а сама пьеса) – для меня помеха прямому общению с мыслью и личностью великого Толстого. Вот бы «Исповедь» или «Дневники», да чтобы сам Толстой говорил о самом главном, когда уже не нужна никакая опосредованность! Понимаю, что дело не в пьесе и даже не в достоинствах или недостатках спектакля, а в нас самих и нашем времени: кажется, и впрямь не до «литературы» стало!354

Приближение ядерного апокалипсиса требует от писателя не бояться прямого обращения к читателю, но одновременно требует и предельной мобилизации литературной формы. Опытом «сверхлитературы» для Адамовича становится дистопия «Последняя пастораль» (1987) – повесть о последних выживших после гибели мира в атомном катаклизме. Примеры движения к подобному сверхискусству Адамович видит в творчестве Ю. Кима, Э. Скобелева, И. Шкляревского, Е. Евтушенко и других авторов. По-видимому, идеалом Адамовича был синтез публицистики и новых выразительных средств, документа и фантазии. На первый план выдвигается принцип «всё или ничего», точнее говоря, «все или никто»: