Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

И уж совершенно ясно, все ясно с тем, о чем еще несколько лет назад приходилось спорить, – с так называемым «арифметическим гуманизмом». Это когда подсчитывали заботливо, сколько «голов не жалко» – ради счастья других: если этих «других» больше, а тем паче – намного больше, значит, всё в порядке – «активный гуманизм»! Какая там еще слезинка ребенка, одного-единственного!..

Отменена такая арифметика самим временем <…>. Убить человека и убить человечество – казалось, несопоставимое опасно сблизилось в век ядерного оружия355.

В том же духе интерпретировал повесть Адамовича «Каратели» (1981) известный критик Лев Аннинский: по его мысли, писатель анализирует новый подход к массовому истреблению людей, продемонстрированный тоталитарными режимами XX века. И формулы классической словесности, включая «слезинку ребенка», оказываются попросту бессильными перед таким уровнем бесчеловечности:

Нормальная литература привыкла оперировать такими юридическими понятиями, как «мирное население» и «ни в чем не повинные люди». Ей, кажется, еще не приходилось иметь дело с реальностью, в которой эти понятия просто отменены. <…> Германское руководство нашло научную формулу: биологический потенциал врага. Война – понятие биологическое. Это Достоевский мог с ума сходить от слезинки ребенка в наивном XIX веке. Смерть одного человека – трагедия. Может быть. Но смерть миллиона человек – статистика. Так, кажется, выразился один сильный человек в веке двадцатом? Эмоции тут ни при чем, старой литературе тут делать нечего; тут нечто за ее пределами356.

Этические дилеммы из «Братьев Карамазовых» возникают и при разборе характера пулеметчика Тупиги, учинившего массовую казнь детей в захваченной деревне: «Он жив, а они умерли. Покрывает ли позднее раскаяние ту кровь, стирает ли?»

Страшный вопрос. Я помню, как мучило меня евангельское прощение разбойника, как сладким ядом обессиливало: вот ведь в последний момент человек раскаялся – и за всю жизнь прощен, за всю злодейскую жизнь одним последним движением души. Красота! Одному раскаявшемуся грешнику радуются больше, чем сотне праведников. Я думал: а пусть сначала они простят ему, загубленные им души!357

Мысль об устаревании образа Достоевского захватывает в те годы не одного Адамовича. В том же духе высказывался в 1989 году и Юрий Карякин: