Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

По всей видимости, этот пункт программы Адамовича так и не был в полной мере воспринят его современниками. Критик и литературовед Галина Белая, спустя два года вспоминая и комментируя публикацию «Литературной газеты», отдавала преимущество Ивановой: концепция предельной интенсивности эстетики показалась ей чрезмерно умозрительной, абстрактной. Вступается Белая и за слезинку: главное в этом образе – апелляция к индивидуальному опыту, к эмоции конкретного человека, о котором легко забыть, решая глобальные проблемы в масштабе целого человечества362. Упрек, однако, следует признать незаслуженным: еще в 1986 году в небольшой книге из научно-популярной серии «Новое в жизни, науке, технике» Адамович противопоставлял «слезинку ребенка» «милитаристскому зуду» «кайзеров, президентов, царей», причем образ Достоевского органично соединялся со знаменитым толстовским призывом «Одумайтесь!»363.

Ярким завершающим аккордом в советском периоде рефлексии над «слезинкой» можно назвать статью на тот момент молодого философа Э. В. Надточия «Конец цитаты» в сборнике 1991 года «Освобождение духа». Опираясь на известную веховскую статью С. Л. Франка «Этика нигилизма», Надточий критикует ригористический нравственный максимализм, выработанный русскими разночинцами и предопределивший стиль политических перемен в России новейшего времени. «Канцелярский демократизм» русского разночинца сводит этику к диктату, в результате чего несправедливость, неравенство, нищета, страдание не преодолеваются, а возвеличиваются:

Нигилизм русской интеллигенции вовсе не в отрицании моральных ценностей, как это пытаются сегодня доказать некоторые теоретики общечеловеческих ценностей. Он – в наделении морали безграничной властью над сознанием. Там, где весь мир вращается вокруг слезинки ребенка, а смысл известных слов Достоевского так и остался не понят, – там в слезах утонут все. Если сосредоточить все помыслы вокруг этой слезинки, утрачивается возможность ощущать тот конкретный строй жизни, частью которого эта слезинка является. Конкретный ребенок замещается идеей «слезинка ребенка», и вот уже сонмы самоотреченных и аскетичных страдальцев за идею размахивают «слезинкой ребенка» как дубиной, круша на своем пути бесчисленные толпы младенцев, их отцов и матерей. Превращение повседневного народного страдания в объект служения испаряет из народной жизни ее содержательность, ее конкретно-историческую повседневность. <…> Вы хотите осушить все слезинки окончательно и бесповоротно? Вместо слез завтра потечет кровь. Вы хотите, чтобы не было бедных и богатых? Завтра бедными будут все364.

В постсоветский период классический образ будет подвергнут жестокой ревизии, что особенно примечательно на фоне апроприации наследия и авторитета Достоевского консервативно-националистической мыслью в современной России.

Данная слезинка выплакана и/или распространена иностранным агентом