Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Большинство российских публицистических текстов, авторы которых по тем или иным поводам обращаются и к «слезинке ребенка», и к бунту Ивана Карамазова в целом, критикуют образ Достоевского за абстрактный, излишне сентиментальный, почти демагогический гуманизм и неуместное морализаторство. В «слезинке» видят инструмент манипуляции, эмоционального шантажа и даже сознательной идеологической диверсии. Примечателен следующий смысловой сдвиг. Раньше знаменитый монолог из «Братьев Карамазовых» понимался в том духе, что «страдание, положим, хоть и ничтожного существа» дискредитирует социальную утопию, образ будущего, апеллирующий к коллективному благу в обмен на жертвы. Российский публичный дискурс нашей эпохи чаще противопоставляет «слезинку ребенка» не утопии, а нормативному порядку, законным притязаниям общества, государства, нации, их коренным историческим, политическим, экономическим интересам. Отсюда резкое неприятие карамазовских слов: в них видится уже не бунт против божественной гармонии в конце времен и не против проектов революционного переустройства общества, радикальных прогрессивных реформ, но, напротив, явная угроза сложившемуся порядку, основополагающим национальным ценностям. Вот что, к примеру, писал в 2013 году на сайте «Православие.Ru»365 авторитетный клирик РПЦ МП, специалист в области церковного права, преподаватель Московской духовной академии протоиерей В. А. Цыпин о духовной атмосфере в России 90‐х годов:

В те незабвенные годы одним из дежурных шаблонов стало усвоение Ф. М. Достоевскому мысли, что одна только слезинка ребенка перевешивает гармонию и совершенство, возможное в дольнем мире и в мире горнем. Этой цитате придавался густо пацифистский и анархический акцент, и употреблялась она для пресечения хотя бы и самых робких поползновений государства на самозащиту. <…> Угрожали именем Достоевского, у которого сказано ведь: «От высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка». Так как же можно после этого, – восклицали, закатываясь в благородной истерике, профессиональные гуманисты, – пытаться удержать страну от распада ценой слез, тем более детских! И эта своеобразная логика всем почти представлялась тогда обескураживающе очевидной366.

Цыпин категорически разделяет «богоборца и сатаниста» Ивана и христианина и русского патриота Достоевского. Священник также подчеркивает, что позиция Ивана противоречит не только взглядам писателя, но и основам христианского вероучения: дело веры нерасторжимо связано с сильным государством. В скобках отметим, что Цыпин отказывается признать «нелепостью» реакцию Алеши на рассказ брата о генерале: расстрелять мучителя и убийцу ребенка – «вполне оправданная и с христианской точки зрения вполне адекватная реакция»367. Изобличая «толстовство» Карамазова, Цыпин прибегает к одному из наиболее популярных аргументов при разоблачении «слезинки»:

Детские слезы, к которым они апеллируют, – это выборочные слезы, это, конечно же, не слезы сербского ребенка из Косова или из Белграда. Американским бомбам, падавшим на Белград, наши отечественные миролюбцы аплодировали, поскольку то была беспримерно «гуманная операция»368.

Те же аргументы Цыпин использует в этой статье для публичного оправдания так называемого закона Димы Яковлева, он же Федеральный закон № 272-ФЗ от 28 декабря 2012 года «О мерах воздействия на лиц, причастных к нарушениям основополагающих прав и свобод человека, прав и свобод граждан Российской Федерации». Проект приобрел скандальную репутацию из‐за статьи 4, запретившей усыновление российских детей-сирот гражданам США. Закон вступил в силу 1 января 2013 года. Статья Цыпина появилась на сайте «Православие.Ru» 16 апреля того же года.