Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции

После восстановления на кафедре Серафим напал на своего викария за поддержку восстания против него. В письме Синоду он обвинил Арсения в попытке узурпировать епархиальную кафедру в корыстных целях, а также в разграблении имущества, оставленного Серафимом. «Ради экономии собственных средств, он в мое отсутствие обедал ежедневно в моем доме и привозил даже гостей женского пола»[898]. Для достижения этой цели, как утверждал Серафим, Арсений потворствовал требованиям «нетрезвых крестьян» и низшего духовенства, которые доминировали на апрельском съезде. Он поддержал их радикальную программу, проголосовав за резолюции съезда. «Еп. Арсений, в надежде быть избранным на мое место, голосовал по всем вопросам вместе с ними и сделался соучастником незаконных, неканоничных и самых непристойных постановлений съезда»[899]. Как член епархиального совета, утверждал Серафим, Арсений продолжал умиротворять восставшее низшее духовенство, рукополагая необразованных дьяконов в сан священника. Чтобы укрепить свое положение, Арсений все лето 1917 года клеветал по всей епархии на своего начальствующего епископа. Неблагоприятный исход августовского съезда Серафим объяснял этой «агитацией», а также интригами Арсения на самом съезде, в том числе использованием радикально настроенных солдат для запугивания делегатов. Интересно, что свое требование о переводе Арсения в другое викариатство Серафим обосновал тем, что последний утратил народную поддержку в епархии: «Необходимо и для его личного интереса перевести Еп. Арсения в другую епархию на ту же должность, ибо он до крайности уронил свой сан и потерял всякое уважение со стороны большинства духовенства и паствы»[900]. Опять же, намерение Серафима дискредитировать съезд и его претензии на то, что он представляет епархию, продемонстрировали, что одних его слов о незаконности и неканоничности оказалось недостаточно, чтобы побороть брошенный съездом вызов. Обвинив Арсения в руководстве съездом, Серафим стремился подорвать моральный авторитет этого коллективного органа как по-настоящему соборного учреждения.

Ответ Арсения, направленный в Синод 3 сентября, представлял собой четкую защиту его собственных решений и решений съезда с канонической точки зрения. Начал он с тонкой критики его начальствующего епископа.

В течение 3½ лет я состоял ближайшим сотрудником АРХИЕПИСКОПА СЕРАФИМА. В личных отношениях ко мне ВЛАДЫКА был все время ровен, корректен, вежлив; в области служебных отношений Он неуклонно придерживался тактики «просвещенного абсолютизма»… К сожалению, АРХИПАСТЫРЬ не наклонен к соборности в решении дел, и, предоставленный самому себе, я вступил в апреле месяце на тот путь, который мне подсказал мой разум, но которого до сих пор не осуждает моя совесть[901].

Ссылки Арсения на несклонность Серафима к соборности и его «абсолютизм» подчеркивали приверженность архиепископа авторитарным практикам имперской церкви, которые должен был реформировать Собор. Однако, как и епархиальный совет в своем письме Синоду в июне, Арсений старался не утверждать, что Серафим был низложен решением епархиального съезда. Вместо этого он предположил, что, с тех пор как Серафим созвал съезд, последний действовал в рамках своих канонических прав, «прося» его об отставке и оказав народное давление на Серафима и Синод с целью подтверждения его отставки:

Самое же решение съезда – просить АРХИЕПИСКОПА оставить кафедру, и СВЯТЕЙШИЙ СИНОД – уволить его от управления епархией – я считал явлением в высшей степени печальным, но не антиканоничным, сообразно практике Восточных Церквей, столь часто меняющих своих Архипастырей по воле церковно-народных собраний. К тому же съезд был открыт законною властью и ею не был закрыт; следовательно, мое присутствие на нем не могло быть незаконным[902].

Арсений не пояснил, что это были за «церковно-народные собрания». Возможно, он имел в виду братства Речи Посполитой XVII века, которые сопротивлялись решению своих епископов присоединиться к Риму[903].