Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции

Защищая свое поведение летом 1917 года, Арсений подробно разобрал заявления епархиального совета о том, что тот служил утверждению порядка в условиях народных волнений. Вместе с избранными членами епархиального совета Арсений утверждал, что был посредником в достижении компромисса между различными фракциями внутри епархии, иногда путем многочасовых переговоров с делегатами от приходов. Эти усилия предотвратили массовое изгнание приходского духовенства мирянами в обмен на менее образованных и менее затратных кандидатов. Он также утверждал, что не поддерживал требования дьяконов и псаломщиков о большей доле приходских ресурсов[904]. Арсений признал, что заполнил некоторые приходские вакансии, рукоположив 24 дьякона с неполным семинарским образованием, но отметил, что «при прежнем режиме» такие рукоположения также имели место[905]. Он сообщил, что именно эта «демократизация» священства породила недовольство среди более образованных священнослужителей. Серафим, как он утверждал, воспользовался этим недовольством, отправив более 100 писем, агитируя за свое восстановление в должности: «Действия ВЛАДЫКИ до известной степени достигли своей цели благодаря следующему обстоятельству: к августу месяцу среди священников епархии, преимущественно городских, стало определяться недовольство членами епархиального совета, клириками; им стали приписывать стремление демократизировать священство в ущерб умственному уровню его носителей, и их влиянием стали объяснять назначения лиц без законченного богословского образования на иерейские места»[906]. Арсений настаивал на том, что он и епархиальный совет действовали как нейтральные арбитры среди различных фракций епархии, в то время как Серафим сеял раздор. В заключение Арсений признал, что ничего не сделал для помощи Серафиму на втором съезде.

Для меня выяснилось, насколько благотворно для епархии может быть возвращение АРХИЕПИСКОПА, насколько в близком будущем настроение ее к ВЛАДЫКЕ может измениться, насколько СВЯТИТЕЛЬ в состоянии стать на путь мира и любви. После решения ВАШЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА и из уважения к ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННОМУ я не считаю себя вправе раскрывать те соображения, отнюдь не эгоистического характера, которые побудили меня отстаивать свою прежнюю тактику – невмешательства в борьбу ВЛАДЫКИ со съездом. Если ВАШЕ СВЯТЕЙШЕСТВО или ВЛАДЫКИ ТВЕРСКОЙ и САМАРСКИЙ считают мою пассивность 8 августа предосудительной, если не преступной, то я безответен перед НИМИ[907].

Признание Арсением своей пассивности на втором съезде и выражение им надежды на то, что отношение епархии к Серафиму изменится, скорее всего, были направлены на то, чтобы подчеркнуть неприятие Серафима съездом и отсутствие у него соборной поддержки.

Последующие выражения поддержки Арсения придают некоторую достоверность его заявлениям о том, что он служил миротворцем в епархии. Прошение с протестом против его ожидаемого увольнения подписали около 400 прихожан Твери и подали в Синод 3 сентября[908]. 1 сентября в либеральной газете «Тверская мысль» появилась также статья, в которой выражалось возмущение тем, что служение Арсения в епархии рассматривалось как преступление. В ней говорилось, что Арсений продемонстрировал то, чего мог бы добиться Серафим: «Ведь теперь уже ясно, что если бы архиепископ Серафим снизошел с высоты своего достоинства и лично явился в среду своей взбаламученной паствы, поговорил бы с ней в духе отеческой кротости и христианского благоразумия, никто и не посмел бы тронуть его». Далее в статье предсказывалось, что «неизбежно грядут дальнейшие раздоры и восстания»[909]. Это предсказание оказалось верным. В том же месяце Серафим добился перевода Арсения в Приазовское и Таганрогское викариатство Екатеринославской епархии, но сам был изгнан из Твери в декабре по распоряжению Тверского совета рабочих и солдатских депутатов[910]. Этот приказ означал, что Серафим должен был наконец подчиниться решению епархиального съезда, состоявшегося в апреле предшествующего года[911]. Однако это не было победой «выборного начала» или соборности. К этому времени представительные собрания во всей Тверской губернии были разогнаны солдатами-большевиками[912].