Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции

Успех пастырского движения как «санкционирующего дискурса» по внедрению практик совместной благотворительности в народное православие зависел от того, вовлечены ли сами миряне в распределение помощи. Несмотря на то что епархиальные ресурсы расходовались в том числе на нужды прихожан, временный отказ финансово поддерживать духовенство в 1905–1906 годах показал, что миряне не связывали клерикальные сети поддержки со своей религиозной жизнью, если не были непосредственно вовлечены в управление их ресурсами. Приходская реформа была спорным мероприятием, которое лишь частично интегрировало прихожан в структуру епархиальной власти. Тем не менее в начале XX века наблюдалось распространение мирянских ассоциаций, через которые прихожане могли контролировать ресурсы, ими же пожертвованные в свои религиозные общины. В речи 1908 года перед собранием синодальных иерархов в квартире обер-прокурора приходской священник Орловской епархии описал использование приходского совета для поощрения социальной активности как религиозной практики.

Совет не ограничивал своей деятельности одними только религиозно-нравственными и просветительными задачами. Я, как его председатель и руководитель, хотел сделать так. Во 1‑х, чтобы влияние Церкви простиралось на все виды и роды человеческой жизни и деятельности: общественной, и семейной и частной. Во 2‑х, чтобы весь порядок жизни и всякая деятельность каждого моего прихожанина освящались памятью о Боге и были проникнуты духом христианского благочестия, братолюбия и взаимопомощи. В 3‑х, чтобы храм приходский был центром приходской жизни, объединяющим всех не только в вопросах веры и нравственности, но и в чисто житейских делах[986]

.

В последние годы синодального управления мирянские организации начали брать на себя ответственность за все больший объем собираемых на базовом церковном уровне пожертвований. Приходские объединения, особенно в больших городах, оказывали социальную поддержку трудовым мигрантам, жертвам стихийных бедствий, сиротам и вдовам. Они сыграли важную роль в распространении начального образования и образования для взрослых, особенно для женщин. В епархиях и приходах, где пастырское движение добилось успеха, оно укрепляло доверие, развивало сотрудничество и способствовало свободному объединению через религиозную практику крупнейшего вероисповедания империи.

Пастырское движение было симптомом серьезных изменений в организационной структуре Российской империи. В этот период государство делегировало ответственность за социальное обеспечение сословным обществам. Как объясняет Эллисон Смит: «Ответственность сословных обществ сместилась с роли внешнего посредника для уплаты подушной подати, на внутренние задачи – сбор налогов на местные нужды и социальное обеспечение»[987]. Уникальность священнических объединений заключалась в том, что их экспансия за пределы своего сословия была целенаправленной. В то время как другие сословные общества в целях экономии ресурсов стремились ограничиться своей территорией, клерикальные сети консолидировали помощь, преодолевая географические, сословные и институциональные границы. Государство предоставляло финансовые субсидии и поощряло создание объединений, чтобы облегчить духовенству из глубинки распространение ресурсов и информации, но лишь в той мере, в какой эти усилия воспринимались как продолжение воли синодальной бюрократии. Духовные власти всегда были готовы апеллировать к «апостольской власти», чтобы ограничить независимость пастырских инициатив, особенно политических. Более того, они неохотно санкционировали церковные объединения мирян, над которыми имели меньший контроль, чем над духовенством. Такие группы были в основном ограничены отдельными приходами. Юридическое выделение пастырей в отдельную «духовную сферу» ограничивало автономию их ассоциаций и усиливало дистанцию с прихожанами, о чем свидетельствует различие между мирянскими и священническими благотворительными кампаниями во время Первой мировой войны. Таким образом, до полного успеха пастырскому движению было далеко даже в Московской и Тверской епархиях, где оно было наиболее активным.