Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Хотя планы сторонников «научно-художественного» жанра как нового типа советской поэтики о будущем так до конца и не были претворены в жизнь, они явным образом отражают более широкое явление: характерную для сталинского и соцреалистического искусства политическую озабоченность необходимостью во всеуслышание вещать о будущем в соответствии с текущими политическими приоритетами, то есть пропагандируя и увековечивая советские идеалы. В этом более широком смысле социалистический реализм, очевидно, предполагал несколько ограничить идеологически выдержанную советскую научную фантастику, сведя ее нарративный масштаб к ближайшему будущему и казавшимся неизбежными научным достижениям. С особенным прилежанием советская научная фантастика следовала этой схеме в послевоенные годы: такая «фантастика ближнего прицела»[51] была ориентирована преимущественно (хотя и не исключительно) на юного зрителя и основной задачей имела скорее популяризацию достижений советского научно-технического прогресса, нежели рассказ о воображаемых, новых и далеких мирах и границах будущего. Такая ситуация сохранялась по меньшей мере до конца 1950-х годов, пока в период оттепели не ослаб диктат соцреализма. В этом смысле научно-фантастическое кино идеально сочеталось со сталинским подходом к экранизации, описанным в цитированном выше исследовании Е. А. Добренко, – как к способу визуально упрочить не только прошлое, но и горизонты будущего.

Исследователи нередко рассматривают хрущевскую оттепель как важную веху в истории советской научной фантастики: можно вспомнить хотя бы многочисленные отсылки к одному из первых послевоенных научно-фантастических произведений, метившему далеко за границы «ближнего прицела» неминуемого технического прогресса, – опубликованной в 1957 году ефремовской «Туманности Андромеды»[52]. Спустя десятилетие, в 1967 году Е. Шерстобитов снял по роману одноименный фильм, о котором шла речь в предыдущей главе. Фильм начинался весьма примечательной заставкой с закадровым голосом, возвещающим: «Вам, живущим в двадцатом веке; вам, живущим в первом веке коммунистической эры!» Эти вступительные слова – не цитата из романа, но легитимация всего дальнейшего фильма, который в противном случае массовый зритель мог бы счесть просто фантастической сказкой, с точки зрения коммунистической идеологии обладающей довольно низкой дидактической и нравственной ценностью. Подобный ход свидетельствовал о некоторой политической растерянности: никто не знал, какими должны быть цели и средства популярной культуры вне рамок социалистического реализма. То же будет свойственно и последующим советским научно-фантастическим фильмам, режиссеры которых будут пытаться балансировать между идеологически приемлемым жанровым подходом и соблазном снять либо чисто развлекательное, либо философски сложное и эстетически неоднозначное кино. Объяснялось это, с одной стороны, растущей доступностью голливудской научной фантастики в СССР, а с другой – политическим признанием необходимости создавать отечественный кинематограф, привлекательный для масс.

Будущее – молодежи! «Космический рейс» и «Я был спутником Солнца»

Первой советской кинолентой на космическую тему, снятой в период насаждения соцреалистического канона, стал знаменитый «Космический рейс» – немой фильм о путешествии на Луну; режиссером был В. Журавлев, а научным консультантом выступил сам К. Э. Циолковский[53]. Создатели этого хрестоматийного фильма явным образом позаимствовали и переосмыслили мотив «Путешествия на Луну» Мельеса и, следуя предписанному властями курсу, поставили его в контекст соцреалистического сюжетного кино, попытавшись при этом сделать положенный акцент на ценностях Советского государства. Однако органичного слияния этих двух аспектов в единое целое в фильме не произошло. А. Рогачевский в своем разборе резонно отмечает, что главный герой советского фильма академик Павел Иванович Седых (Сергей Комаров) оказывается, пожалуй, «ни на йоту не меньшим индивидуалистом», чем герой современного капиталистического кино, невзирая на пестуемые в Советском государстве идеологические ценности коллективизма и товарищества [Rogatchevski 2011: 254]. Вместе с тем представляется, что весьма полезно будет рассмотреть этот фильм, многочисленные отголоски которого, как мы вскоре увидим, слышны и в советском, и в постсоветском российском кинематографе, и, в частности, представленную в нем версию соцреалистического космического утопизма, в несколько иной перспективе – с точки зрения его воздействия на формирование в советской массовой культуре представлений о космических полетах и на развитие космической темы в позднейшей кинофантастике.