Советское государство и кочевники. История, политика, население. 1917—1991

Во-вторых, планы перевода на оседлость были явно нереальными и непосильными (именно так охарактеризовал их Т.Р. Рыскулов в своей докладной записке И.В. Сталину в марте 1933 г.). Эти планы власти еще и пытались перевыполнить, усиливая темпы и сокращая сроки завершения оседания. В Киргизии в 1931 г. было охвачено работой по оседанию 10 тыс. хозяйств вместо 8 тыс. по плану. В 1932 г. Москва утвердила и ассигновала деньги на оседание 10 тыс. хозяйств, однако Киргизский обком ВКП(б) предложил выделить из бюджета республики 5 млн руб. на оседание еще 20 тыс. хозяйств. В целом в «кочевых» регионах «оседание в промышленности и на транспорте», а также в совхозах было реализовано «в размерах, далеко превышающих потребности»⁶⁵⁸.

Историки прямо говорят о том, что власть принимала абсурдные решения⁶⁵⁹ и в целом сельскохозяйственную политику в СССР «определяли люди, не слишком образованные, имевшие весьма ограниченные познания в области сельского хозяйства»⁶⁶⁰.

В-третьих, государство, реализуя программу форсирования, все взяло на себя, не учитывая мнения народа и без участия народа. Так, в Калмыкии план оседания был ориентирован на почти стопроцентное финансирование из государственного бюджета. Поэтому калмыцкие власти создали у оседающих кочевников «чисто иждивенческие настроения». Недостаточное вовлечение представителей населения стало одной из причин плохого выбора «точек оседания». Разъяснительная работа среди кочевников была слабой, что способствовало в том числе непониманию ими необходимости проведения землеустроительных мероприятий. У некоторых сложилось представление, что Казахстан – «широкие пространства, громадная территория, зачем ее организовывать»⁶⁶¹. С другой стороны, возможно, властям и не удалось бы вовлечь кочевников в эту деятельность, так как, мягко говоря, далеко не все они желали переходить на оседлость.

Обоседление кочевников на практике строилось фактически на основе принуждения⁶⁶². В 1930 г. в некоторых районах Казахстана, без всякой подготовки и разъяснительной работы, приказом было запрещено кочевать⁶⁶³. В Киргизии кочевое население сгоняли из горных долин (50 и даже 100 км длиной) и собирали в одном небольшом месте⁶⁶⁴. В самой радикальной форме перевод на оседлость напоминал грабеж, когда у кочевников просто конфисковали весь скот, а без скота кочевание становилось бессмысленным и невозможным⁶⁶⁵.

Перевод на оседлость производился также путем переселения кочевников. В Казахстане оно шло из южных и центральных районов в северо-западные⁶⁶⁶. В Горном Алтае была поставлена задача во что бы то ни стало переселить алтайцев в русские села, чтобы «приблизить» их к школам, клубам, избам-читальням. В Эликманарском и Усть-Канском аймаках было произведено принудительное переселение, сселение колхозов⁶⁶⁷.

Советские историки – например, М.О. Могордоев – объясняли такие меры тем, что «разбросанность» кочевников затрудняла строительство, усложняла организацию труда. Прогон и выгон индивидуального скота приводил к потраве и вытаптыванию колхозных угодий⁶⁶⁸. Тем не менее принудительное переселение людей было вопиющим нарушением их прав.

В-четвертых, местные власти не умели воспользоваться знаниями специалистов. (Отрыв от научной и экспертной оценки начался еще с шельмования «партии ученых» и отрицания научного подхода к решению судьбы кочевой цивилизации.) Комиссия ВЦИК отмечала, что «положение с кадрами специалистов во всех районах оседания чрезвычайно тяжелое» – и количество их было совершенно недостаточным, и квалификация значительной их части была «очень низкой». Кроме того, отношение местных властей к специалистам, «их оклады и в особенности хлебоснабжение – хуже быть не может». Зарплата им не выдавалась по 2–4 месяца, не были созданы материально-бытовые условия. Происходили и вовсе вопиющие случаи. Так, 12 июля 1933 г. в Аулие-Атинском районе Южно-Казахстанской области бандитами были убиты две специалистки. Случилось это потому, что местные власти их отправили в путь на повозке, а в машину не посадили, так как «посторонних возить не разрешается». У властей имелись сведения также о самоубийствах специалистов⁶⁶⁹.

У последних не только настроение было «бежать», но они это делали. В 1930–1933 гг. из «кочевых» регионов уехали 1306 специалистов-землеустроителей. По данным центральных властей, «50 % землеустроителей разбежались, потому что их не обеспечивают соответствующим образом». Центральные власти отмечали, что «на вес золота каждый специалист, драка идет за каждого специалиста, а он не успевает доехать до места, как уже смылся: квартиры не дают, питание не обеспечивают». Местным чиновникам пригрозили отказом «посылать людей до тех пор, пока они не научатся их беречь»⁶⁷⁰.