Святая Русь. Подлинная история старообрядчества

«Антихристова прелесть» заключается не только в новых книгах и обрядах, но и в разорении Православной Церкви: «О, прелесте! понеже еси пестра: зрим церкви стояща, церковныя же развращения всюду стояща. О, прелесте! понеже еси пестра: церковныя стены созидаются, законы же ея разоряются и злохульно укоряются… О, прелесте! понеже еси пестра: правоверием нарицается, благоверные же побиваются. О, прелесте! понеже еси пестра: еретики проклинаются, благоверные же яко враги осуждаются»[376].

По мнению Феодора, перемена «внешнего» обернулась для Церкви изменением «внутреннего» – со времен Никона она уже не Тело Христово, а «настоящая бо сия вражия прелесть, паче же рещи вкупе и злоба». О том же в ХХ веке писал Андре Пьетр.

Несомненно, для епископа Павла, протопопа Аввакума, диакона Феодора и инока Епифания различие между староверами и никонианами заключалось не только во «внешнем», но и во «внутреннем», в самой вере, в богословии.

Приведем два примера такого богословского различия из книги современного ученого М. О. Шахова «Философские аспекты староверия»: «Реформаторы стремились к максимально буквальному, по их мнению, копированию греческого текста <Символа веры>, не учитывая различий в грамматике двух языков… В словах о Царствии Божием “несть конца” переделывалось на “не будет конца”. Таким образом, вносилась двусмысленность, позволявшая полагать, что вечное Царствие Христово еще не наступило с Его воплощением, искупительной жертвой на кресте и воскресением, но лишь наступит в будущем. (А это перекликалось с иудейским представлением, что Христос не был мессией, а мессия еще придет в мир и воцарится в нем)… В молитве Св. Духу, почти столь же распространенной, как “Отче наш”, вместо “Царю небесный, Утешителю, Душе истинный” вводилось чтение “Душе истины”. Староверческие полемисты обоснованно указывали, что при таком чтении Св. Дух становится “причастником”, предикатом сущности более высокого порядка, некоей “истины”. Между тем, в православном мировоззрении Св. Дух есть одно из лиц Единой Сущности – Бога, выше Которого не может быть никакой иной сущности, никакой более общей категории»[377].

Также двусмысленно был изменен текст молитвы Ефрема Сирина, о которой Ф. М. Достоевский писал: «В этой молитве вся суть христианства, весь его катехизис, а народ знает эту молитву наизусть»[378]. Дореформенный текст звучал так: «Господи и Владыко животу моему, дух уныния, небрежения, сребролюбия и празднословия отжени от мене». То есть молящий просил у Бога защиты, просил «отженути» (убрать, отнять, отдалить) от него дух страстей и грехов.

Новый перевод звучал так: «Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми». Теперь молящийся просил Бога не дать ему дух пороков. Получалось, что Господь творит не только милость и добро, но и посылает людям страсти и грехи. А это противоречило христианскому представлению о благом Творце: «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» (1 Ин. 1, 5).

В XIX и ХХ веках этого различия в вере не осознавали даже лучшие русские умы, например, Ключевский. Он не понимал мотивы «старообрядческой оппозиции»: «Усмотрели новую веру в том, в чем не было никакой веры. Церковные новшества, встревожившие старообрядческую совесть, касались церковного обряда и текста богослужебных книг. И только изысканным мудрованием можно было превратить их в вопросы вероучения… Как стало возможным такое смешение понятий, такое потемнение религиозной мысли в обществе, доживавшем седьмое столетие своей христианской жизни?»[379].

Гораздо лучше понимал старообрядчество министр внутренних дел Д. С. Сипягин (1853–1902). В 1900 году староверы подали императору Николаю II прошение с просьбой о защите их религиозных прав. «В этом впечатляющем документе проводилась простая мысль: старообрядцы – исконно русские люди, исповедующие православную веру и всегда повинующиеся властям предержащим; их нельзя притеснять вследствие чьего-то предубеждения»[380]. По этому поводу Сипягин докладывал монарху, что просьба старообрядцев сводится к желанию «заявить всеми способами о существовании в России другой православной веры»[381].

В ту эпоху староверы ясно осознавали свое отличие от Синодальной Церкви. Когда официальная пропаганда называла их «раскольниками» – людьми, отпавшими от Церкви, они оправдывались, утверждая, что никогда не отступали от истинной Церкви и истинной веры.

Например, начетчик Иустин Авксентьевич Картушин (1837–1915), ставший впоследствии старообрядческим архиепископом Иоанном, писал об этом: «Раскаиваться нам перед новообрядцами не в чем. И сообщаться с ними нельзя до тех пор, пока они не сделаются такими же, как и мы. Потому что со Святою Церковью мы никогда не разделялись, но всецело в ней пребываем и един устав и предание ее исполняем неуклонно, ибо с Церковью разделяются не местом и временем, а учением. Мы отделились не от Церкви, а от проклинавших непроклинаемое епископов. Но разделяться с такими повелевают святые правила»[382].