Тайная эпидемия одиночества. В поисках утраченной близости

В церковь зашли прихожане. Отец стал католиком ради мамы, когда они поженились. Помню, как в девяностые он похрапывал во время служб, хотя за несколько месяцев до смерти действительно нашел успокоение в религии. Я рада за него. Я шла за гробом, зачесав волосы на лицо, чтобы меня не осудили за то, что я «неправильно» скорблю. Меня пригласили произнести траурную речь. Подняв затуманенные от слез глаза, я увидела целое море людей. Эта человеческая волна выплескивалась из церкви Перта, разливаясь по ее травянистому внутреннему двору, где осенний свет падал на плечи собравшихся. У меня перехватило дыхание. Сколько же народу пришло почтить память скромного продавца? Десятилетия спустя, уже переехав в Сингапур, я поспорила с одним британцем, утверждавшим, что совершенно абсурдно надеяться что-либо изменить в этой жизни. Я не стала перекрикивать музыку в ресторане, чтобы рассказать ему историю моего отца. Возможно, в глубине души я чувствовала, что это будет лишь пустой тратой времени.

После похорон родственники пришли к нам домой на поминки. Одна из папиных сестер сказала: «Ваш отец бросил нас, когда перебрался в Австралию». В ответ на это я молча вышла из гостиной. Как бы ужасны ни были слова тетушек, я должна была проявлять уважение. Закрыв лицо руками от горя, я случайно врезалась в другую свою тетю, на этот раз по маминой линии. Мое лицо чуть не отскочило от ее огромной груди. Когда я убрала руки, она спросила: «Что у тебя с лицом?» Я прикоснулась к прыщам на щеках, которые пыталась скрыть с помощью макияжа. Должно быть, от слез он размазался. Я хотела сказать: «Потому что мой отец умер от рака. Потому что я напряжена. Потому что мне всего 19 лет».

Но я ничего не сказала, ведь, оставаясь азиатской девочкой из азиатской семьи, живущей в западной стране, с детства знала правила. Правила заключались в том, чтобы отказаться от себя, от своего голоса и мнения и проявлять должное уважение к старшим родственникам. Позволять им сколько угодно грубить и выпытывать у тебя ответы, сколько угодно критиковать и осуждать, сколько угодно сплетничать и унижать тебя, не говоря в ответ ни слова. Эти люди меня вымотали. Я лишь извинилась перед тетей за свой внешний вид и ушла. Я хоронила собственного отца, но даже не могла быть собой.

Это сбивает с толку, ведь на самом деле мы запрограммированы любить свою семью. Некоторые из нас в попытке компенсировать отсутствие одобрения и так называемую условную любовь – любовь, которую родители проявляют лишь в ответ на послушание ребенка, – наращивают толстую кожу и становятся похожи на змеиный фрукт. Затем, не успев и глазом моргнуть, мы становимся взрослыми. У нас появляются дети, а те, кто нас критиковал, с чувством выполненного долга уходят со сцены. Сидят, сгорбившись, в своих инвалидных креслах или лежат, распластавшись, на операционных столах, а мы должны за ними ухаживать. Водить их в туалет, менять подгузники и возить по врачам. К этому нас обязывает наша культура. Они никогда не скажут «спасибо» или «прости». Мы должны им только потому, что они – наши родители или кровные родственники. Все же нам приходится сочетать воспоминания о детских обидах с действительностью, в которой постаревшие родственники становятся совершенно беспомощны, и продолжать заботиться о них под старый саундтрек нашего детства «мы тобой разочарованы». Этого требует наш сыновний и дочерний долг. Но за этим долгом скрывается гнев. Он возникает из-за неспособности высказаться, когда приходит время отстаивать свою точку зрения, и этот гнев может понять далеко не каждый. Можно состоять в отношениях (многие мои парни так и не могли понять меня) или даже в браке с кем-то, и все же иная культура так и не запишется у вас на подкорке. Ведь культура – это что-то, что течет вместе с кровью по моим венам, она – такая же часть меня, как и мои миндалевидные глаза.

Супергерой человеческих отношений

Каждый день мой отец приходил на помощь другим. Его доброта и услужливость проявлялись в небольших поступках: он готовил вкусную еду для азиатских студентов университета Мердока, который находился неподалеку, приглашал их к нам домой отмечать Пасху, когда им некуда было пойти, бесконечно раздавал сигареты пожилым и тем, кто едва сводил концы с концами. Каждый раз, когда я читаю статьи о том, как чаошаньцы преуспевают в бизнесе, мне смешно. Сестра говорит: «Папа совершенно не умел вести бизнес». Она права. И все же он лучше всех нас осознавал важность человеческих отношений. У него это в крови: отец рос в крайней нищете, в доме, где царили зависимость и травма. Он понимал, что богатство и успех не могут усмирить душевную боль. В отличие от человеческих отношений. Именно они становятся целебным бальзамом, заживляющим раны от порезов и ожогов.