Тайная эпидемия одиночества. В поисках утраченной близости

На каникулах я помогала папе обслуживать покупателей в киоске, вставая на носочки и вытягивая шею, чтобы выглянуть за прилавок и посмотреть, как другие дети весело катаются на каруселях с лошадками в торговом центре и слизывают растаявшее мороженое со своих пухлых вспотевших пальцев. Я завидовала им черной, душной, лютой завистью, ведь я была той, кто работает, пока остальные радуются. Сейчас, когда я пишу это, в Сингапуре утро воскресенья. Я слышу, как другие люди смеются со своими семьями, пока я сижу здесь. Для меня это норма. Это часть меня, как и редкое тепло родительских объятий. Я работаю, потому что работа напоминает мне об этих объятиях. Это все, что осталось у меня от родителей.

Руки тряслись от злости, когда я протянула сочинение миссис М. Этот же лист бумаги я только что гордо показывала матери, а теперь он дрожал в моих руках, как паруса на попавшем в шторм корабле. Я злилась на маму за то, что она заставила меня это сделать, но еще больше я злилась на себя – за то, что не смела ее ослушаться. По вечерам, когда мама возвращалась с работы уставшая как собака, она была слишком вымотана, чтобы что-то готовить или даже просто купить еды, но я знала, что она НИКОГДА не забудет спросить, как успехи в школе. НИКОГДА. Я сказала: «Госпожа М., мама сказала спросить, почему мне снизили оценку за сочинение на три балла».

Миссис М. была доброй и терпеливой учительницей. Она тоже была матерью, и ее дети учились в нашей школе. Как я уже говорила, у меня с самого начала сложилось неправильное представление об отношениях между людьми, и потому я была уверена, что миссис М. уже просто надоели родители из Азии и их дети со всеми их культурными недопониманиями, задерживающими ее после работы. Скорее всего, подобные пререкания из-за оценок казались ей странными и ненужными, не говоря уже о том, что они подрывали ее авторитет. Она начала говорить, и тут, как и во многих случаях, которые я описываю в этой книге, мое сознание покинуло тело. Она шевелила губами, но я не могла услышать ни слова. В голове сохранялся лишь кричащий стыд за то, что меня лишили веселья, за хаос, крики и оскорбления в доме, и за то, что вся еда в холодильнике была просрочена, когда я хотела поесть, чтобы продолжить заниматься ради оценок, от которых, как мне казалось, зависела моя жизнь. От всего этого на глаза навернулись слезы. Я почувствовала усталость. Мне было всего 14, а я уже была эмоционально истощена.

«Ну вот, опять слезы», – сказала миссис М. Сознание вернулось в тело, а я – в реальность.

Я до самой смерти буду помнить эти слова. Наверное, прежде я уже слышала что-то подобное, заставляющее меня ломаться под давлением всех возложенных на меня ожиданий. Мне показалось, что она никогда не сможет меня понять, и это лишь закрепило растущее убеждение в том, что людям нельзя верить. Она и представить себе не могла, каково это – жить в доме, не дающем чувства психологической безопасности. Может, он был и большим, но в нем не было ничего, что действительно нужно детям. Я думала: «Миссис М. просто не понимает, о чем говорит. У нее есть свои дети, она учит сотни чужих детей и при этом все еще думает, что я притворяюсь, чтобы ее разжалобить? Все, что она знает о моей семье, – это то, чем мама заставляет нас притворяться. Знает, что мы ходим в церковь, получаем награды, уважаем других. Знает, что мы – иммигранты, которые ничего не просят. Как я вообще посмела задать ей такой вопрос!» Я поклялась больше никогда не обнаруживать свою уязвимость и следующие 22 года держала ее в себе. Ее место заняла амбициозность, которая и помогла мне уехать за тридевять земель оттуда, где меня никто не понимал.

Первая любовь

В 24 года в Дубае я без памяти влюбилась в добрейшего в мире мужчину. Он любил меня так сильно, как любят лишь один раз. Больше я никогда не чувствовала такой любви. Все было замечательно, пока я не поймала себя на мысли, что постоянно ищу с ним ссор и отыскиваю в нем недостатки. Я не могла позволить нам спокойно встречаться. Наши отношения напоминали то ли «американские горки», то ли перетягивание каната в надежде, что любовь станет крепче. Как будто я хотела получить 120 % любви в качестве компенсации за те 80 %, что мне выделяли в детстве. Это чуть его не сломало. Теперь уже он, а не я, страдал от эмоционального истощения. Чтобы почувствовать, что все происходит по-настоящему, почувствовать хоть что-нибудь, мне приходилось жить в режиме «бей или беги». Именно такой след оставила во мне травма. Как будто на сердце выжгли клеймо. И мы снова и снова будем переживать эти детские травмы, всплывающие в отношениях, на работе и в общении с друзьями, пока четко не увидим закономерность и не обратимся за помощью.

Хорошо, что мы расстались, иначе со временем я бы просто уничтожила его. Он заслуживал большего и в итоге нашел кого-то получше меня, а я спустя 10 лет все же доползла до психолога и равнодушно спросила: «В любви всегда так?», на что он ответил: «Нет». Так и начался мой путь к исцелению.

Сравнение