Тайная эпидемия одиночества. В поисках утраченной близости

Я нашла столько банковских резинок, что, собранные вместе, их можно было бы переплавить в один баскетбольный мяч, а еще целые стопки журналов о лоскутном шитье. Были и прилипшие к ковру белые какашки мальтийских болонок, на которые мать накидала другие вещи. На древних китайских коврах, с которыми она приехала в Австралию и на которые запрещала нам заходить, если в руках у нас были напитки, теперь виднелись большие желтые пятна собачьей мочи. Я понимала, что, чтобы прийти к такой жизни, нужно было сойти с ума и полностью наплевать на все социальные нормы.

Переехав в Австралию из маленькой квартирки в Сингапуре, родители построили просторный семейный дом на девять комнат. Этот гигант состоял из стеклянных блоков в стиле 1980-х и напоминал дом Тони Монтаны из фильма «Лицо со шрамом». Потолки были высокие, а дом был полностью покрашен в белый, так что после каждого празднования дня рождения ребенка на перилах повсюду оставались коричневые следы шоколадных кексов. Когда к нам приезжали родственники из Сингапура, я гордо и небрежно называла его «нашим неряшливым особнячком», а они охали и ахали при виде баскетбольного кольца у подъездной дорожки и бассейна на заднем дворе. В доме почти всегда царил беспорядок, но перед приходом гостей нас заставляли оттирать все до блеска, поддерживая иллюзию того, что владелец киоска в Австралии может жить так же, как миллионер в Сингапуре. Именно эта иллюзия и подтолкнула родителей к эмиграции в 90-х.

Дом был настолько в запущенном состоянии, что из всех лампочек в нем горела в лучшем случае половина. Белые бумажные фонарики в гостиной висели слишком высоко, и поэтому за всю мою жизнь, за все 30 с лишним лет, что родители здесь прожили, никто ни разу не поменял бумагу. Эти фонарики уже съела моль, и они стали грязно-белыми. Так могла бы выглядеть луна на фоне затянутого паутиной неба. Но даже они пережили моего отца. Должно быть, родители потратили на этот дом все свои деньги, не приняв в расчет высокую стоимость услуг ремонта в Австралии, потому что дом начал приходить в упадок с первых же дней покупки. К 2013 году наш колоссальный дом уже ломился от накопившихся вещей. Слава богу, потолки были высокими, и мама все еще могла дышать в коридорах. Она коллекционировала пугающе странные вещи – например, куски лоскутной ткани и дешевую обувь из стоковых магазинов. Подобными штуками мать до отказа забивала каждую свободную полку. Когда место в комнате кончалось и в ней становилось невозможно спать, мама брала матрас и перебиралась в другую, а потом в третью, как рак-отшельник, меняющий раковины. Эти горы хлама, говорящие о полной потере контроля над собой, стали топографической картой ее разобщенности с миром. Все это продолжалось, пока однажды она не пропустила ужин с друзьями, которые позже обнаружили ее в душевой.

Уборка длилась пять месяцев, пока я не добралась до спальни на первом этаже – места, где и начиналось мамино одиночество. Именно там они каждый день в течение 35 лет запирались после обеда. Именно там подушки матери были мокрыми от ее слез после смерти отца. Это была та самая комната.

Контейнеры, полные печали

Я небольшого роста, всего 5,1 фута. Я подошла к двери, с ужасом думая, что за ней скрывается, ведь за предыдущие пять месяцев уборки я много чего повидала. Заглянув внутрь, я увидела горы разнообразных вещей, значительно превышающих мой рост. Журналы, одежда, обувь. Тяжелый поломанный матрас, который выглядел так, будто его сбросили на землю с очень большой высоты, придавливал дверь с другой стороны комнаты, не давая пройти, словно надеялся сохранить все ее секреты.

Я сделала глубокий вдох и сказала себе: «Симона, никто, кроме тебя, с этим не справится. Это твой последний подарок родителям». Так и было. Я закатала рукава и принялась за уборку. Самой страшной находкой оказалась стопка одноразовых пластиковых контейнеров. Возможно, многим это покажется смешным, ведь все мы знаем, что азиатские женщины могут использовать такие контейнеры по несколько раз. Но моя мама не была хозяйственной. За все наше детство она готовила для нас в общей сложности раз пять. А вот мой отец был замечательным поваром. Он готовил целые чаны вкуснейшей сингапурской лапши хоккиен ми с кучей морепродуктов, а потом раскладывал ее в те самые одноразовые контейнеры и просил меня разносить их соседям. Я думала: «Отстой, конечно, но отец приготовил лапшу», а потом протягивала все еще теплый контейнер соседям, наклонив голову набок и всем своим видом показывая, что я слишком крута для всего этого. Так мы и сближались с другими – за счет общей любви к еде. Для жителей Азии еда – это любовь.