Тайная эпидемия одиночества. В поисках утраченной близости

На ее чеке сохранились мои идентификационные данные, явно свидетельствующие о моем промахе. Я покраснела. Конечно, я сразу же извинилась, но эти извинения, которыми я, как правило, обменивалась с друзьями не из Азии, были почти что социопатическими, ведь я приносила их лишь потому, что так в этой стране было принято. Я не думала о том, сколько неудобств доставила этой женщине, и не думала, что время, проведенное в этом магазине, она могла бы посвятить своим детям. Я извинилась лишь потому, что не хотела попасть в неприятности. Ее злость заглушила мое чувство вины, так что я чувствовала скорее беспокойство, чем сожаление.

Она схватила вещи и направилась к выходу так же быстро, как и зашла, но на полпути развернулась и стала возвращаться обратно ко мне. Я спряталась за вешалками с одеждой, притворяясь, что поправляю вещи. Женщина обошла эту вешалку и встала ко мне лицом. Она остановилась и посмотрела на меня, потом положила руку мне на плечо и с блестящими от слез глазами сказала: «Простите, что сорвалась на вас. У меня был просто отвратительный день».

Я посмотрела этой женщине прямо в глаза и заметила то, чего мы никогда не видим на фото и видео в соцсетях: честность. Тогда я впервые узнала, как выглядят искренние извинения, как они ощущаются и как находят отклик в каждой клеточке твоего тела. Напряжение и страх, которые я ощущала, тут же рассеялись. Руки, державшие вешалку, перестали дрожать.

Искренние извинения – это отличное средство против разобщенности в наших самых ценных отношениях. Мы извиняемся не потому, что сделали что-то не так, и не потому, что существуем или занимаем какое-то пространство в этом мире (об этом мы поговорим чуть позже). Мы извиняемся за боль, которую могли причинить другим. Та женщина отчитала меня правильно, потому что я действительно была виновата. И все же она извинилась передо мной, потому что могла сделать мне больно. Иногда самые лучшие учителя – это не родители или наставники. Это незнакомцы, которые появляются в нашей жизни, потому что так было предопределено судьбой.

С извинениями меня связывают куда более хаотичные и долгосрочные отношения, чем с большинством моих романтических партнеров. В дальнейшем и я частенько бывала сгустком ярости, той самой женщиной в магазине. Вела войну против самой себя и против всех вокруг и была так поглощена ею, что не извинялась перед теми, кому приносила вред. Лишь после того, как в 2015 году я вернулась в Сингапур и влилась в коллектив, атмосфера которого слишком напоминала атмосферу моего детства, я осознала важность извинений, и они снова заняли центральное место в моей жизни. Я обнаружила, что в западной культуре, как и в моем детстве, слово «прости» было не так уж и популярно.

Аллергия на слово «прости»

Недавно я была во французском мишленовском ресторане в Сингапуре. Мне принесли колу со стеклянной трубочкой, внутри которой остались жирные разводы от предыдущего приема пищи. Официантка заменила напиток, но так и не извинилась. Просто не сказала ни слова. Да и на своем прежнем месте работы, где меня на каждом углу поджидали интриги и удары в спину покруче, чем в корейских дорамах, я стала настоящим врагом народа. Другими словами, коллеги сделали меня мишенью для своих предрассудков и ехидных ксенофобских комментариев. Сразу вспыли двойные стандарты, обязывающие меня работать больше, чем все остальные, а как-то раз начальница начала отчитывать меня в рабочем чате еще до того, как я закончила передачу. Она словно вонзила в меня нож, а затем провернула рукоятку, чтобы понаблюдать, как это скажется на моей работоспособности. Неискренность окружающих повергала меня в шок, потому что, как вы могли заметить, я привыкла быть предельно честной.

Позже я узнала, что в подобных коллективах люди редко говорят то, что на самом деле думают, – смысл всегда приходится искать между строк. Извинения расценивались как признание некомпетентности, что влекло за собой тяжелые дисциплинарные последствия, чаще всего выражающиеся в общественном осуждении. Если, например, я совершала ошибку, которая, по моему мнению, могла принести кому-то вред, я извинялась, а затем мое письмо с извинениями пересылали половине отдела кадров. По мере того как внутренний распорядок компании открывался передо мной во всей своей красе, я часто думала: «Да уж, не стоило мне извиняться ради такой ерунды». А спустя два года решила: «Пора выбираться отсюда, пока это место не изменило меня навсегда».

Неудивительно, что никто на той работе не извинялся. Иногда кто-то признавал свою ошибку на языке тела, но никто не делал этого вслух, прямо как моя мать со своими вспышками гнева. Иногда вместо извинений делились едой: приносили торт, потому что на «прости» у всех была аллергия.