Так вышло: 29 вопросов новой этики и морали

Катя: Почему нам важно, как это называется? Казалось бы, преступник погиб вместе с жертвами, дело закрыто. Но это волнует не только тебя, ведь от того, на чем мы сделаем фокус в этой истории, зависит судьба молодых матерей. Я немножко расскажу о послеродовой депрессии. Согласно статистике, с ней сталкивается каждая девятая женщина в мире. А в таких странах, как Россия, где и так все непросто, каждая пятая. Давай мы с тобой договоримся, что признаем депрессию серьезным диагнозом.

А: Безусловно.

К: У меня не было послеродовой депрессии, но, когда у меня родился второй ребенок, он все время плакал. У меня не получалось его успокоить, и я помню это состояние озверения, когда я падала от усталости, трясла, укачивала ребенка и так мучилась от того, что он плачет. Я чувствовала себя виноватой в том, что не могу его успокоить, я чувствовала гнев и ярость. Такие чувства возникают у миллионов женщин, и кого-то они могут привести к преступлению, а кого-то – к самоубийству. Но если ты называешь женщину убийцей за то, что она вышла из окна и взяла с собой детей, значит, ты считаешь, что она в первую очередь хотела от них избавиться. Мне же кажется, что она не хотела их оставить без матери, нанести им эту ужасную травму.

А: Любая травма лучше, чем смерть. Я никогда не откажусь от этой идеи. Раз уж мы считаем, что, проговаривая некоторые вещи вслух, делаем мир лучше, то давай проговорим, что ребенок, который вырос без мамы, может прожить нормальную, счастливую жизнь. Прыгать с ним вниз – это убийство.

К: Для кого ты это проговариваешь? Не для женщины, которой уже нет, не для ее мужа. Ты проговариваешь эту мысль для общества. Я вижу все это по-другому. Где был ее муж? Несет ли он ответственность за то, с кем оставил детей? Если жена четыре раза звонила в скорую, значит, уже какое-то время была в отчаянии. Муж бы мог это заметить, если бы знал, что такое послеродовая депрессия. Я его не обвиняю, но, если следовать твоей логике, он соучастник этого преступления. Он оставил детей в заведомо опасной ситуации.

А: Нет, конечно. Большой текст про такие трагедии был опубликован на сайте ВВС[37]. Его авторы, журналисты Олеся Герасименко и Света Рейтер, разговаривали с близкими женщин, убивших своих детей. Судя по всему, не всегда поведение женщины внушает окружающим опасения. Кроме того, после трагедии, которую мы с тобой обсуждаем, появилось множество постов в социальных сетях – женщины признаются, что чувствовали отчаяние и страдали молча. Так что виноваты не только те, кто был рядом и не заметил, но и общество, которое не дает женщинам возможность попросить помощи. Если роды могут стать причиной ментального крушения, потенциально опасного для окружающих, наша обязанность – вмешаться. Не просто писать посты и книжки, но ввести драконовский режим контроля молодых матерей. Мне почему-то кажется, что все, кто сейчас пишет эти тексты, против такого решения.

К: Это ужасно мужская позиция. Потому что ты выходишь за дверь и идешь на работу. И этот звук закрывающейся двери, когда ты остаешься с орущим младенцем, я его помню, притом что у меня не было никакой депрессии. Ощущение запертости, ощущение отчаяния я помню. Безусловно, роды – серьезное потрясение. Но вообще-то гормональные сдвиги могут быть у любого человека, не изолируем же мы, например, подростков. Дело не в том, что мы сейчас должны определить, кто такие только что родившие женщины, больные они или здоровые. А в том, что люди узнают – не всегда женщины счастливы после родов, не всегда только и делают, что агукают и выкладывают в сеть фотографии младенца, бывает и по-другому. И да, по статистике, в России три миллиона женщин могут впасть в послеродовую депрессию. Кто из них это сделает, мы не знаем. Но, если окружающие станут внимательно относиться к только что родившим женщинам, задавать им правильные вопросы, хуже точно не будет. Если же ты назовешь женщину из нашего кейса убийцей, фокус сместится, мы перестанем обсуждать, почему она так поступила.

А: Я не буду спорить с тем, что это важно. Хорошо, что есть люди, которые пишут про послеродовую депрессию, пытаются изменить общественное мнение. Но мне кажется, употребляя словосочетание «расширенное самоубийство», мы нормализуем тот факт, что говорим только про того, кто покончил с собой. Когда ты начала описывать наш кейс, ты тут же сделала этот шаг – начала говорить про женщину, а то, что там были дети, осталось за бортом.

К: Для человека нет ничего страшнее, чем убить своего ребенка. И в тот момент, когда человек совершает самое страшное, он находится в полной тьме. Ему все равно, будешь ли ты считать его убийцей. Я, как и те, кто об этом пишет, хочу, чтобы человек в этот момент сказал: «Помогите мне, пожалуйста». Я хочу, чтобы ты сфокусировался на беде этой женщины, а не на ее преступлении. Если сфокусируешься на ее беде и на том, что эти дети стали жертвой ее беды, ее тьмы, ее ада, тогда, может быть, мы сможем поговорить о том, почему этот ад существует и как из него выходить.