Так вышло: 29 вопросов новой этики и морали

К: А есть ли в этой ситуации невиновные? В некотором смысле мы все соучастники того преступления, которое совершается в нашей армейской системе. Чем ближе к ней находится человек, тем больше ответственности на нем лежит. Можем ли мы считать офицеров, покрывающих дедовщину, молчаливыми участниками пыток?

А: Не только молчаливыми, но и часто довольно активными.

К: Тогда это противоречит твоей реплике про невиновных.

А: А я называю невиновными обычных рядовых солдат из того же призыва. И противопоставляю их бандитам, которые занимаются пытками. Их убийство гораздо больше похоже на самооборону. И, судя по тому, что у Шамсутдинова есть довольно активная общественная поддержка, считаю так я не один. А вот в третьем нашем кейсе такой поддержки у обвиняемого нет. Интересно почему?

Кейс № 3

9 ноября 2019 года в Санкт-Петербурге из реки Мойки вытащили историка Олега Соколова. В его рюкзаке обнаружили пистолет и отрезанные человеческие руки. Во время обыска в его квартире нашли и другие части тела, которые принадлежали его бывшей студентке. Соколов убил девушку и попытался избавиться от трупа.

Катя: Я поправлю тебя – некоторые представители группы реконструкторов, в которой состоит Соколов, специалист по наполеоновским войнам, его поддерживают. Они написали, что одно преступление не может перечеркнуть заслуги прошлого.

Андрей: Не считается. Все-таки движение реконструкторов не выпустило официальный пресс-релиз. Очевидно, что жизнь Олега Соколова закончена. Он совершил чудовищное преступление. Мы можем его осуждать?

К: Проблема тут не в нем самом, он отвратителен. Проблема в том, что тревожные сигналы о Соколове поступали в полицию и раньше. Например, говорят, что он пытал женщину утюгом. И ничего тогда не произошло. Если в предыдущих кейсах у нас есть основание хотя бы для базовой эмпатии, то здесь нет ничего человеческого, за что можно зацепиться. Разве что за состояние аффекта, ведь у любого человека может случиться сбой в мозгу. Например, когда близкий человек, который знает, где у тебя слабое место, давит туда и давит, в какой-то момент происходит замыкание. Это может стать триггерной точкой обострения какой-то душевной болезни или даже ее появления. Видимо, как в случае Соколова, при определенном уровне агрессии и мрака последствия могут оказаться страшными. Может ли этот сбой в мозгу оказаться сильнее, чем все остальное сознание, духовность, нравственность?

А: Есть состояние невменяемости, когда человек уже не различает добра и зла, не осознает последствий своих действий. И есть состояние аффекта, когда человек понимает, что поступает плохо, но не может волевым усилием себя контролировать – эмоции поднимаются такой волной, что сносят разум.

К: В некотором смысле это похоже на наш первый кейс.

А: Между прочим, Олег Соколов тоже хотел совершить расширенное самоубийство. Он собирался поехать в Петропавловскую крепость и там покончить с собой.

К: В это я не верю – расширенное самоубийство нельзя растянуть на целый день.

А: Судя по тому, что мы знаем, у него бывали припадки ревности. Он, безусловно, считал, что его женщина – его собственность, его продолжение. А это вполне соответствует определению расширенного самоубийства. Как бы то ни было, я считаю, что состояние аффекта не может быть смягчающим обстоятельством.

К: Но тогда общество должно как-то контролировать этот импульс, отслеживать людей, которые потенциально более агрессивны, чем другие. Не будем же мы сажать людей просто потому, что они могут совершить преступление?

А: Все, что придумало человечество, это либо социальный остракизм, либо тюремный срок. Либо и то и другое.

К: Действительно, давайте сразу загоним человека в угол. Я верю, что люди, которые впервые понимают, что по своей природе не соответствуют социальным нормам – например, испытывают влечение к детям или к мертвым телам, склонны к сверхагрессии и так далее, – в этот момент, в этой точке осознавания не хотят идти по этому пути. Моя любимая история – про американца, который в 16 лет понял, что испытывает влечение к детям. Он смог рассказать про это своему психотерапевту и своей маме и всю жизнь, уже многие годы пытается с этим справляться[38]. Ты представляешь, как много людей неспособны рассказать про себя такое? А значит, не могут попросить помощи. Если бы в первый момент, когда человек это понимает, на него не накатывал ужас, он не представлял бы себе свое будущее в тюрьме или в социальной изоляции, если бы вокруг него было хотя бы какое-то пространство, если бы он знал, что его не осудят просто за то, что он таким родился, еще до того, как он совершит преступление, возможно, тогда у такого человека был бы шанс на нормальную жизнь, на то, что он не совершит преступления. Важно, чтобы он мог позвать на помощь до того, как его забьют камнями.

А: А Олег Соколов не мог?

К: Нет, Олег Соколов – просто чудовище.