Так вышло: 29 вопросов новой этики и морали

А: А если сфокусироваться на беде ребенка? Не только женщина находится в этот момент в беде. Мы обязаны думать о том, как спасать детей в такой ситуации. Изолировать их, забирать.

К: Статистика по количеству женщин, которые в России находятся в зоне риска развития послеродовой депрессии, есть. А статистики, которая бы описывала риски гибели ребенка вместе с матерью, когда она совершает самоубийство, нет. И это значит, что та проблема, о которой ты говоришь, статистически не значима. Прости.

А: Значит, и история, о которой ты рассказываешь, статистически не значима. Есть две разные проблемы. Массовая проблема послеродовой депрессии, с которой нужно бороться. И проблема того, что в результате депрессии некоторые люди совершают что-то страшное. Таких людей немного, но они могут быть кем угодно – и матерью после родов, и водителем троллейбуса. Есть специальные признаки, по которым опасное состояние можно диагностировать. И, я повторяю, мы должны задуматься про конкретных детей, которые в результате страдают.

К: Чтобы понять, как действовать, нужно решить, какую основную эмоцию мы выносим из нашего кейса – осуждение или эмпатию? Назвав эту женщину убийцей, мы не спасем других беззащитных детей. Более того, если мы заведем какие-то соцслужбы, которые будут заниматься профилактикой, это, скорее всего, обернется катастрофой.

А: Да, но мы не можем, при всей нашей эмпатии смотреть и просто ничего не делать. Большую часть истории человечества дети были абсолютно зависимы от матери, она была гарантией их выживания. В XXI веке у нас абсолютно другая медицина и другая жизнь, казалось бы, у нас и этика должна быть другая. Я понимаю, что биологическую природу так быстро не изменить, но нужно двигаться в этом направлении.

К: Главное, чтобы в процессе этого движения ты не забыл прислушаться к тому, что пытается сказать отчаявшаяся женщина, и вовремя ей помог.

Кейс № 2

25 октября 2019 года в Забайкальском крае рядовой срочной службы Рамиль Шамсутдинов открыл огонь из автомата по своим сослуживцам – восемь из них он убил, двоих ранил. Министерство обороны заявило, что причиной нервного срыва рядового стали обстоятельства, не связанные со службой. По словам самого Шамсутдинова, он был больше не в состоянии терпеть унижения, которым подвергался.

Катя: Термина «расширенная самооборона» нет, но это убийство можно было бы назвать именно так.

Андрей: Когда офицеры издеваются над рядовым, угрожают ему изнасилованием – это пытка. Для меня тут нет вопроса – Шамсутдинова, безусловно, пытали. Но то, что он сделал, как он ответил на эту пытку, я могу назвать только словом «теракт». Когда ты убиваешь невиновных людей, чтобы исправить то, что тебе кажется большой несправедливостью, – это теракт. По словам Шамсутдинова, он осознавал, что из восьми убитых им человек не все были виноваты. Я понимаю, что Шамсутдинов действительно находился в безвыходной ситуации, но я не могу не думать об убийстве невиновных людей.

К: Тогда я тебя спрошу: чья жизнь важнее для человека – чужая или его собственная? Дает ли этика ответ на этот вопрос?

А: Она дает такой ответ – может быть, собственная жизнь и важнее, но человек не может делать все, что угодно, чтобы спасти себя. Нельзя отрезать другому ногу и съесть ее, даже если это единственный способ не умереть с голоду. Есть вещи, которые в любой ситуации останутся безнравственными. То, что сделал Шамсутдинов, я не могу считать самообороной, хотя, в отличие от нашего предыдущего кейса, есть много людей, которые, безусловно, несут ответственность за то, что произошло.

К: Я бы хотела, чтобы мы увидели в этих историях не только преступления, но и отчетливые признаки институциональной катастрофы. Вряд ли этот солдат планировал убить восемь человек и сесть до конца жизни. Но то, с чем он столкнулся в армии, было настолько невыносимым, что он выбрал убийство и тюрьму. Вот на чем мы должны фокусировать наше внимание.

А: Это даже обсуждать бессмысленно. Мы с тобой оба согласны, что призывная армия – это зло. Но я считаю, что даже в этих нечеловеческих условиях солдат мог поступить по-другому.

К: Ты как моя мама, которая говорит, что все можно решить словами. Нет, мы выросли и знаем, что не все. Как же, по-твоему, должен был поступить Шамсутдинов?

А: Убить трех человек.

К: Вот ты уже и торгуешься!

А: Во-первых, очевидно, что убить троих лучше, чем восьмерых. А во-вторых, я считаю, что он имел полное право из соображений самообороны убить людей, которые его месяцами пытали.

К: В принципе, он мог убить и одного.

А: И надо сказать, его жизнь была бы тогда не настолько разрушена. Дело же не только в том, сядешь ты в тюрьму или нет, но и в том, как ты потом будешь оценивать то, что произошло. Убийство невиновных, тем более осознанное убийство невиновных, меняет всю ситуацию.