Там, за чертой блокады

Витя, дорогой, здравствуй! Знаю, ты будешь морщиться от слюнявости: «дорогой», «милый»… Это я хорошо помню еще со времен нашей школы и пионерлагеря. Но меня это не волнует! Ты есть и будешь дорогим. Вот и всё! Меня волнует, когда вы вернетесь? Ведь тебе надо учиться в восьмом классе, которого в Ягодном нет. Не будешь же ты бегать в школу в Асино за сорок километров от дома? Неужели ты пропустишь еще год, как в блокаду?

Папа говорит, что списки возвращаемых в Ленинград детских домов уже составляются. Но нет согласованности, каких детей возвращать, а каких оставить в местах эвакуации, так как у многих детей здесь нет родственников и вопрос, что с ними делать, не решен. Даже взрослых возвращают не всех, а только тех, у кого есть подтверждение о наличии жилплощади. Домов много разрушено и сожжено.

Где мы живем, я тебе писала в предыдущих письмах. А сейчас сообщаю, что в школу меня записали на Расстанной – это недалеко от нашего прежнего разбитого довоенного дома. Я хотела поступить в нашу 99-ю образцовую любимую школу, где мы с тобой сидели рядом, но не вместе целых пять лет. Витька, а почему мы не сидели вместе? Не можешь ответить? А я знаю! Потому что вы все, мальчишки, дураки. И ты тоже. Боялся, что будут дразнить «бабником». Все в нашем классе знали, что ты мне нравился, но никто из девчонок меня не дразнил. Ну ладно!

В нашей школе теперь техникум резиновой промышленности. Я прошла по вашему двору, хотела увидеть ребят, с которыми учились вместе. Не встретила никого, словно все умерли или уехали.

Очень бы хотелось сидеть с тобой за одной партой. Может, ты уже поумнел и не стал бы отказываться.

Тысячу раз вспоминала, как мы ехали с тобой на телеге в день нашего с папой отъезда.

Я просила папу сделать вызов хотя бы Стоговым, матери и сыну, но он говорит, что надо обязательно указать при оформлении степень нашего родства, и шутит: «Вы же не жених и невеста».

Жду от тебя ответа. Знаю, что ты не любишь писать, ну хотя бы сообщи о своей учебе. Привет от папы. Он постоянно спрашивает о тебе.

Эльза

Медленно складывая листок, Виктор поймал себя на мысли, что воспоминания об Эльзе уже не вызывают в нем того трепета, который он испытывал, когда она была рядом и он с радостью откликался на ее слова и даже просто взгляды. Он не мог объяснить почему, но образ Эльзы стал блекнуть, как фотография под лучами солнца. И все-таки хорошо, до мелочей, помнилось расставание в день отъезда.

…Так получалось, что, когда Виктор поднимался и собирался в школу, тети Даши (так звали хозяйку), уже не было дома. Она вставала и уходила на работу, когда он еще спал, а возвращалась поздно, уставшая, и Виктор не задавал ей никаких вопросов. Он даже не знал, где она работает. Но однажды, идя домой после занятий не по улице, а по шпалам железной дороги, что было намного дальше, он натолкнулся на нее, разговаривавшую с мужчиной, сидевшим на порожках небольшого паровоза.