Театральные подмостки (СИ)

-- Здесь, в зале, собрались только самые близкие и дорогие для нас люди, -- говорил Шмыганюк. -- Спасибо, что пришли в этот знаменательный для нас день, который стал, как здесь уже говорили, двойным праздником. Я хочу выпить за жертвенность на ниве искусства! Ещё Чехов сказал: "Человек это звучит гордо!" (Кто-то крикнул: "Это Горький сказал!") Горький разве? Ну, не важно. А кто сказал: "Скромность украшает человека"? Но я не о том... -- немного замешкался, сбитый с заученного текста. -- Так вот, "человек это звучит гордо!" Но не так-то просто стать настоящим человеком! Только отрешённость и скромность, доведённая до самопожертвования, делает человека человеком! Человек должен быть тих и пришиблен! Стремление к богатству и власти -- это уже губительная иллюзия! Это же страшные вещи! Это ужасно и преступно! И только стремление к творчеству облагораживает человека! А иначе нельзя. Алмазы -- это ещё не бриллианты! И только искусная огранка позволяет алмазу засверкать всеми цветами радуги!

Я разглядывал эту химеру и думал, что когда слышишь столь возвышенные речи, то всегда следует внимательнее присмотреться к оратору. Очень часто это просто словоблудие, доведённое склонностью к самопиарщине до филигранного изящества. Старо как мир: самых последних мерзавцев и приспособленцев с гнилой сутью следует искать как раз среди утончённых и изощрённых ораторов. За яркой риторикой они скрывают свою подленькую натуру, стараются выставить себя в лучшем свете и ракурсе, и, как правило, ухитряются показать себя такими, какими совершенно не являются. Особенно очень удобно и выгодно создать о себе хорошее впечатление на многолюдных торжествах, кои являются свадьбы, юбилеи и всякая подобная праздничная толкотня.

А ещё я смотрел на тело своей бывшей жены с головой Шмыганюка и понимал, что все эти годы я был женат на этой конструкции. Ну да, жил по всем приметам с женщиной, но голова её всё время находилась в каком-то другом месте... Вот ужас-то!

И в эту минуту, когда я пребывал в некоторой оторопи, откуда-то появился огромный чёрный гриф. Распластав широкие крылья, он спикировал на голову невесты, крепко схватил её когтями и как-то легко, без видимых усилий оторвал от тела Шмыганюка. Может, и был какой-то хруст или ещё чего там, но из-за громкой музыки я ничего не услышал. Гриф подлетел со спины, и голова Леры как раз так заразительно смеялась и одновременно элегантно стаскивала белыми зубками с вилки кусочек буженины. Но оказавшись в когтях, она тут же поперхнулась и истошно заголосила: "Спасите! Помогите!"

Куда там! Никто и опомниться не успел. К ужасу всех присутствующих гриф взмыл под самую крышу над авансценой, где находятся верховая машинерия, с балками, барабанами и штанкерными подъёмниками, и там уже скрылся от глаз в неизвестном направлении.

Впрочем, туловищу Шмыганюка надо отдать должное. Оно пыталось бороться за голову невесты -- вскочило на ноги буквально сразу, как только голова Леры оказалась в когтях, вскинуло руки вверх, слепо пытаясь ухватиться хоть за фату, хоть за локоны, безвольно болтающиеся в разные стороны, хоть за саму голову. Я искренно болел за несчастного жениха, мне так хотелось, чтобы у него всё получилось, но -- тщётно.

-- Вот видишь, Вань, сама природа уже возмутилась, -- сказал Николай Сергеевич. -- В наше время на свадьбы лебеди прилетали, белы голуби стаями кружили.

В зале случилась лёгкая паника, которая, однако, быстро закончилась. Как ни странно, какого-то особого горя в глазах родителей и её родственников я не увидел, разве что некая озабоченность, досада... Вот только голова Шмыганюка сразу расплакалась.

-- Вы ничего не понимаете! -- рыдал он. -- Я Лере к свадьбе очень дорогие серёжки подарил. А вдруг их украдут?

-- Это те, с бриллиантами? -- ахнула его мамаша.

-- Ну конечно!

-- Плохо дело, -- испуганно всхрапнула мамаша. -- Это уже совсем не смешно.

-- Сам виноват: нельзя ничего дорогого до свадьбы дарить! Вот и воспитали олуха! -- осерчал отец.

-- Не кричи на Владика! Ему сейчас и так плохо. Не волнуйся сыночек, береги себя.

Я вызвался залезть наверх и отыскать голову Леры, но почему-то моя благородная инициатива не встретила понимания.

-- Да брось ты, Вань, -- отмахнулась Ольга Резунова. -- Ничего с ней не случится. На этом свете животные никому зла причинить не могут. Ну, поиграет маленько, потискает и вернёт.

-- Да-а... -- протянул Бересклет, -- а то ещё в какой-то угол закинет, а там пылища столбом... Забудет, и ищи-свищи.

-- И что теперь делать? -- вопрошал я.

-- Что тут сделаешь -- накрылась свадьба. Ситуация, конечно, неприятная, но против природы не попрёшь.

-- А как же голова? А если потеряется?

-- А что голова... штука полезная, но не главная... новая вырастит. Само собой время на это надо. Придётся по инстанциям побегать...

Зинаида Альбертовна, вся пунцовая от растерянности, кинулась к нашему столу и сразу набросилась на меня:

-- Я так и знала, что ты нам какую-нибудь гадость подстроишь!

Я удивился:

-- Помилуйте, Зинаида Альбертовна! Причём здесь я?