The Courage to Act: A Memoir of a Crisis and Its Aftermath

Примерно во время бар-мицвы я начал сомневаться в религии. Я спорил с отцом, например, о противоречиях между религией и наукой, иногда доводя его до бешенства. Эта тема была замешана на подростковом бунтарстве. Но на самом деле я не был бунтарем, если не считать длинных волос, которые я носил в младших и старших классах школы. Мои родители пытались познакомить меня с еврейской жизнью за пределами Диллона, и я нехотя согласился. Я провел некоторое время в еврейских летних лагерях, но сильно их невзлюбил, не столько потому, что они были еврейскими, сколько потому, что мне не нравилась мягкая регламентация лагерной жизни. В тринадцать лет я провел шесть недель в лагере "Рама" в Нью-Йорке, где, теоретически, участники лагеря говорили только на иврите (на самом деле никто не говорил). Большую часть времени я проводил в библиотеке, изучая таблицы бейсбольных матчей. У меня был лучший опыт, когда в четырнадцать лет я принял участие в шестинедельном автобусном туре по стране, организованном молодежью Объединенной синагоги. Я не только получил первую возможность увидеть остальную часть страны за пределами Юга, но и посетил свой первый матч Высшей лиги бейсбола в Сент-Луисе.

В Диллоне евреи составляли незначительное меньшинство, но не часто становились объектом предрассудков. Белая община отводила эту роль в основном чернокожим. Тем не менее я знал, что отличаюсь от других. Когда я учился в начальной школе на сайте , меня несколько раз спрашивали другие дети, вполне безобидно, как я полагаю, спрашивали, есть ли у меня рога. (Мнение о том, что у евреев есть рога, очевидно, возникло из-за неправильного перевода с иврита стиха из книги "Исход", а также из-за скульптуры Микеланджело, изображающей Моисея с рогами). По мере взросления я осознал, что многие мои сверстники, евангельские христиане, считали доктриной - если они задумывались об этом, - что я обречен на вечное проклятие.

Моя семья с трудом вписывалась в социальную ткань Диллона, находясь где-то между белыми и черными христианами. Когда я был совсем маленьким, я не особо задумывался о расизме и сегрегации. Они были просто частью моего окружения, казались нормальными, не вызывали вопросов. По мере взросления я все больше осознавал неравенство. Я познакомился с тем, что считалось прогрессивным мышлением, на нескольких собраниях еврейской молодежной группы во Флоренции, где мы слушали доклады о расе, предрассудках и антисемитизме. Поэтому я принял к сведению тот факт, что, когда чернокожие подростки стали приходить в парк рядом с моим домом, чтобы поиграть в баскетбол, городские власти убрали обручи, сделав невозможным использование площадки всеми желающими. И я был шокирован, когда мой школьный друг, которого я считал "милым ребенком", выразил удовлетворение по поводу убийства Мартина Лютера Кинга в апреле 1968 года.

Мои родители никогда не усаживали меня за стол и не объясняли мне зло расизма в стольких словах. Но я видел, как они себя вели. Джей Би Другс приветствовал всех в Диллоне, белых и черных. (Даже мой властный дед Джонас, который, казалось, одинаково презирал всех, обслуживал у фонтана с газировкой и черных, и белых - необычно для 1940-х и 1950-х годов). Мой отец и дядя давали советы и давали кредиты всем, независимо от цвета кожи, и нанимали и продвигали сотрудников на тех же основаниях. Они считали, что каждый, кто тяжело трудится, чтобы прокормить семью, независимо от того, насколько скромной была работа, заслуживает уважения. Доктор Фил и доктор Морт иногда спокойно беседовали с клиентами, у которых были большие счета, но они не давили на тех, кто явно не мог позволить себе расплатиться.

Когда я снова приезжал в Диллон в качестве председателя ФРС, мне казалось, что расовые отношения значительно улучшились. Среди руководителей города, с которыми я встречался, были как белые, так и черные. Я чувствовал дух взаимного доверия и сотрудничества. Их объединяла общая цель - сделать Диллон лучшим местом для жизни. Конечно, люди (и общество) меняются медленно, и я уверен, что взгляды прошлого не были смыты. Но направление перемен было очевидным.

Хорошие отношения, сложившиеся у моего отца с несколькими поколениями чернокожих семей в Диллоне, неожиданно помогли мне. Мною заинтересовался Кен Мэннинг, сын видного чернокожего семейства, среди членов которого были адвокат и звезда местного баскетбола. Кен учился в средней школе в Коннектикуте по специальной программе и поступил в Гарвард на бакалавриат. Когда я заканчивал школу, он был аспирантом Гарварда и в итоге получил там докторскую степень и продолжил долгую и успешную карьеру профессора истории науки в Массачусетском технологическом институте (MIT). Пробудившись к мысли о возможностях, которые дает образование, Кен взял на себя труд убедить меня и моих родителей, что я тоже должен покинуть Диллон и поступить в Гарвард.