The Courage to Act: A Memoir of a Crisis and Its Aftermath

На работе у меня было относительно мало бесед один на один с председателем ФРС Гринспеном. Изредка я просил о встрече с ним в его кабинете, и он иногда приглашал меня на обед в свою личную столовую. Хотя мы прекрасно ладили, я подозреваю, что он считал меня слишком академичным и, как следствие, наивным в отношении практических сложностей центрального банковского дела. Это мнение было небезосновательным. И, несомненно, на заседаниях FOMC и в выступлениях я слишком много говорил о необходимости прозрачности политики, на его вкус.

Я был потрясен репутацией и послужным списком Гринспена, но я также видел недостатки, которые обычный образованный академик мог бы увидеть в человеке, который в значительной степени был самоучкой. Большую часть своих экономических знаний он получил на работе, в качестве консультанта. Получив степень магистра в Нью-Йоркском университете, он поступил в аспирантуру Колумбийского университета под руководством бывшего председателя ФРС Артура Бернса, пионера в области эмпирического анализа спадов и подъемов. Гринспен бросил аспирантуру в начале 1950-х годов после того, как его консалтинговый бизнес пошел в гору. Гораздо позже, в 1977 году, он получил докторскую степень на основе сборника статей, написанных в прошлом, а не обычной диссертации. Он был проницателен и знал поразительное количество эзотерических фактов, но его мышление было идиосинкразическим и менее концептуальным, чем я привык. Его знаменитое либертарианство (он был учеником романистки и философа Айн Рэнд) проявлялось в случайных замечаниях, но при разработке монетарной политики он склонялся к прагматизму.

Несмотря на различия в наших мировоззрениях, я любил председателя и восхищался им. Он был неизменно сердечен и, казалось, охотно обсуждал любые экономические вопросы. Однажды я пришел к нему минут за двадцать до начала заседания FOMC - я забыл точную причину. Когда я вошел в его кабинет, Гринспен сидел за своим столом и ел овсянку, повязав на шею салфетку. Мы начали обсуждать мою точку зрения, и в разгар его оживленной реакции он понял, что мы опоздали на заседание на пять минут, что было существенным нарушением протокола. Он сорвал салфетку и поспешил в зал заседаний через дверь из своего кабинета. Я пошел по коридору к главному входу в зал заседаний.

В то время многие сторонние наблюдатели рассматривали FOMC как "резиновый штамп" для Гринспена. Я быстро понял, что это не так. Если у председателя были особенно твердые взгляды, его рекомендации почти наверняка становились политикой. Его личного престижа и традиции ФРС подчиняться председателю обычно было достаточно. Так было в конце 1990-х годов, когда он выступал против повышения процентных ставок, поскольку считал, что быстрый рост производительности труда, дающий экономике больше возможностей для роста, делает повышение ставок преждевременным. (Этот призыв, описанный в книге Боба Вудворда, помог Гринспену получить титул "Маэстро"). Но он всегда знал, где находится центр Комитета, и, как правило, учитывал мнения членов Комитета - если не полностью, то путем ловких компромиссов или туманных обещаний действовать на каком-нибудь будущем заседании.

По существу, мы с Гринспеном соглашались во многом. Он, как и я, страстно желал сохранить независимость ФРС от краткосрочного политического давления. Председатель принимал политические решения аполитично и беспартийно. Как и я, он также верил, что денежно-кредитная политика - мощный инструмент, и был готов действовать решительно, когда того требовал. Мы были согласны с тем, что низкая и стабильная инфляция приносит пользу, и в основном сходились во мнении, что денежно-кредитная политика может оставаться эффективной, даже если краткосрочные процентные ставки достигнут нуля. Гринспен также разделял мои взгляды на то, что монетарные политики не могут надежно выявлять "пузыри" цен на активы и безопасно "сдувать" их путем повышения процентных ставок.

Наши взгляды расходились в нескольких областях. Я поддерживал, а он с недоверием относился к таким формальным основам политики, как инфляционное таргетирование, которые должны были повысить прозрачность ФРС. Он даже шутил по поводу своих собственных натянутых отношений с прозрачностью. В 1987 году он заявил в сенатском комитете: "С тех пор как я стал центральным банкиром, я научился бормотать с большой бессвязностью. Если я кажусь вам излишне ясным, вы, должно быть, неправильно поняли, что я сказал". Кроме того, он не слишком верил в способность банковского регулирования и надзора уберечь банки от неприятностей. Он считал, что до тех пор, пока банки имеют на кону достаточно собственных денег в виде капитала, рыночные силы будут удерживать их от излишне рискованного кредитования. И если я утверждал, что регулирование и надзор должны быть первой линией обороны против пузырей цен на активы, то он был более склонен к тому, чтобы держать руки на замке и использовать снижение процентных ставок "постфактум", чтобы смягчить экономические последствия лопнувшего пузыря.