The Great Crash of 1929

Учёные также выступили против тех, кто, сознательно или нет, своим безудержным пессимизмом подрывал процветание. Трезво оценив ситуацию, профессор Дайс пришёл к выводу, что высокий уровень брокерских кредитов не должен «так сильно пугать, как некоторые пытаются нас убедить». 3 В августе банк Midland Bank в Кливленде обнародовал результаты расчетов, которые доказали, что до тех пор, пока ссуды корпораций на фондовом рынке не достигли двенадцати миллиардов, поводов для беспокойства не было. 4

Лучшим подтверждением надежности брокерских кредитов были перспективы рынка. Если акции оставались высокими и росли, и если это происходило потому, что перспективы оправдывали их цену, то не было причин беспокоиться о накапливающихся кредитах. Соответственно, защита кредитов во многом заключалась в защите рыночных уровней. Убедить людей в стабильности рынка было несложно; как всегда в такие времена, они просили лишь приглушить тревожные голоса сомнений и достаточно часто выражать уверенность.

В 1929 году измена ещё не стала обычным упреком. В результате пессимизм открыто не отождествлялся с попытками разрушить американский образ жизни. Тем не менее, он имел подобные коннотации. Почти без исключения, те, кто выражал обеспокоенность, впоследствии говорили, что делали это со страхом и трепетом. (Позже в том же году бостонская фирма инвестиционных консультантов внесла современный вклад, широко разрекламировав предупреждение о том, что в Америке нет места «деструктивистам».)

Официальных оптимистов было много, и они были красноречивы. Так, в июне Бернард Барух сказал Брюсу Бартону в знаменитом интервью, опубликованном в журнале The American Magazine: 5 , что «экономическое положение мира, похоже, находится на пороге великого рывка вперёд». Он отметил, что ни один медведь не жил на Пятой авеню. Многочисленные профессора колледжей также излучали научную уверенность. В свете последующих событий история Лиги плюща оказалась особенно плачевной. В заявлении, получившем некоторую известность, Лоуренс из Принстона сказал, что «консенсус суждений миллионов, чьи оценки функционируют на этом замечательном рынке, фондовой бирже, заключается в том, что акции в настоящее время не переоценены». Он добавил: «Где та группа людей, обладающая всеобъемлющей мудростью, которая даст им право наложить вето на суждения этого разумного множества?» 6

Осенью того же года профессор Йельского университета Ирвинг Фишер дал свою бессмертную оценку: «Цены на акции, похоже, достигли перманентно высокого плато». Ирвинг Фишер был самым оригинальным из американских экономистов. К счастью, есть и более важные вещи, за которые его помнят — его вклад в индексы, техническую экономическую теорию и теорию денег.

Из Кембриджа чуть менее обширное заверение пришло от Гарвардского экономического общества – внеучебного предприятия, которым руководили несколько профессоров экономики безупречного консерватизма. Целью общества было помогать бизнесменам и биржевым спекулянтам предсказывать будущее. Прогнозы составлялись несколько раз в месяц и, несомненно, приобретали всё большую популярность благодаря своей связи с величественным именем университета.

По мудрости или по счастливому стечению обстоятельств, в начале 1929 года Общество было настроено умеренно по-медвежьи. Его прогнозисты случайно решили, что рецессия (хотя, конечно, не депрессия) уже назрела. Неделя за неделей они предсказывали небольшой спад в бизнесе. Когда к лету 1929 года спад не проявился, по крайней мере, в какой-либо заметной форме, Общество сдалось и признало ошибку. Оно решило, что дела, возможно, всё-таки пойдут хорошо. Если судить по таким вещам, это всё ещё был достойный результат, но затем наступил крах. Общество оставалось убеждённым, что серьёзной депрессии не предвидится. В ноябре оно твёрдо заявило, что «тяжёлая депрессия, подобная той, что была в 1920–1921 годах, маловероятна. Нам не грозит затяжная ликвидация». Этой точки зрения Общество придерживалось до самой ликвидации.

III

Банкиры также были источником вдохновения для тех, кто хотел верить в перманентность бума. Многие из них отказались от своей исторической роли хранителей фискального пессимизма страны и пережили краткую передышку оптимизма. У них были на то причины. В предшествующие годы значительное число коммерческих банков, включая крупнейшие нью-йоркские банки, организовали филиалы по операциям с ценными бумагами. Эти филиалы продавали акции и облигации публике, и этот бизнес стал важным. Этот бизнес внушал радужные надежды на будущее. Кроме того, отдельные банкиры, возможно, следуя примеру руководителей National City и Chase в Нью-Йорке, активно спекулировали от своего имени. Вряд ли они могли сказать, не говоря уже о том, чтобы пропагандировать, что-либо, что могло бы потрясти рынок.