The Great Crash of 1929

К лету 1929 года рынок не только доминировал в новостях. Он доминировал и в культуре. Это искушенное меньшинство, которое в иные времена признавало свой интерес к святому Фоме Аквинскому, Прусту, психоанализу и психосоматической медицине, теперь говорило о United Corporation, United Founders и Steel. Только самые агрессивные из эксцентриков сохраняли свою отстраненность от рынка и интерес к самовнушению или коммунизму. На Мэйн-стрит всегда был один человек, который мог со знанием дела рассуждать о покупке или продаже акций. Теперь он стал оракулом. В Нью-Йорке, на краю любого собрания по-настоящему интересных людей, давно уже находился грамотный брокер или инвестиционный консультант, который был в курсе текущих планов по созданию пулов, синдикатов и слияний и знал о привлекательных возможностях. Он услужливо консультировал друзей по вопросам инвестиций и, настаивая, всегда рассказывал, что знал о рынке, и многое из того, чего не знал. Теперь эти люди, даже в окружении художников, драматургов, поэтов и прекрасных наложниц, внезапно засияли. Их слова, более или менее буквально, стали золотыми. Их аудитория слушала их не с небрежным вниманием собирателей цитируемых эпиграмм, а с поистине увлечённым вниманием тех, кто рассчитывает наживиться на услышанном.

То, что многое из того, что повторялось о рынке – как тогда, так и сейчас – не имело никакого отношения к реальности, важно, но не примечательно. Между людьми существует тип общения, который проистекает не из знания или даже не из недостатка знания, а из незнания неизвестного. Это было справедливо и для большей части дискуссий о рынке. За обедом в центре Скрантона знающий врач говорил о надвигающемся разделении акций Western Utility Investors и его влиянии на цены. Ни врач, ни его слушатели не знали, почему должно произойти разделение, почему это должно повысить стоимость или даже почему акции Western Utility Investors должны иметь хоть какую-то ценность. Но ни врач, ни его слушатели не знали, что он этого не знает. Мудрость сама по себе часто является абстракцией, связанной не с фактом или реальностью, а с человеком, который её утверждает, и с манерой её утверждения.

Возможно, неспособность осознать степень своей невинности была особенно характерна для женщин-инвесторов, которые к тому времени всё чаще выходили на рынок. (В апрельской статье в The North American Review сообщалось, что женщины стали важными игроками в «самой захватывающей капиталистической игре, в которой участвует мужчина», и что современная домохозяйка теперь «читает, например, о росте акций Wright Aero… так же, как о поступлении на рынок свежей рыбы…» Автор рискнула предположить, что успех в спекуляциях во многом способствует повышению женского престижа.) Для типичной женщины-инвестора «Сталь» ассоциировалась не с корпорацией и уж тем более не с шахтами, кораблями, железными дорогами, доменными печами и мартенами. Скорее, с символами на ленте, линиями на графике и ростом цен. Она говорила о «Стали» с фамильярностью старой подруги, хотя на самом деле ничего о ней не знала. И никто не сказал бы ей, что она не знает, что она этого не знает. Мы — вежливый и осторожный народ, и мы избегаем неприятных ситуаций. Более того, подобные советы, не только не приносили никакого результата, но и вызывали бы лишь презрение к любому, кому не хватало смелости, инициативы и искушенности, чтобы увидеть, как легко можно разбогатеть. Женщина-оператор обнаружила, что может разбогатеть. Конечно же, её право быть богатым было таким же весомым, как и у любого другого.

Одной из особенностей женщин является то, что их мотивы, хотя часто и схожи, замаскированы менее тщательно, чем у мужчин.

Ценности общества, всецело поглощенного зарабатыванием денег, не внушают оптимизма. Летом газета «Таймс» приняла к публикации объявление дилера по ценным бумагам Национальной водопроводной корпорации, компании, созданной для скупки городских водопроводных компаний. В рекламе содержалась следующая стяжательская мысль: «Представьте себе сегодняшнюю картину: если бы в результате какого-то катаклизма от великого города Нью-Йорка остался всего один маленький колодец – 1 доллар за ведро, 100 долларов, 1000 долларов, 1 000 000 долларов. Владелец колодца владел бы всем богатством города». Всем инвесторам, настроенным на катастрофы, настоятельно рекомендовалось занимать длинные позиции по воде, пока не стало слишком поздно.

В

Полярная роль фондового рынка в жизни Америки летом 1929 года не вызывает сомнений. На фондовом рынке присутствовало множество людей самых разных слоев общества и социального положения. Фредерик Льюис Аллен прекрасно описал многогранность этого участия в следующих строках: