The Great Crash of 1929

Пока это продолжалось, не было более приятного способа заработать. Широкая публика ощущала привлекательность этих операций, и к концу лета стало казаться, что Уолл-стрит больше ни о чём другом не заботится. Это было преувеличением, но оно не помешало публичной активности на рынке. Люди не верили, что их обдирают. И не верили. И они, и операторы пулов зарабатывали деньги, с той лишь разницей, что последние зарабатывали больше. В любом случае, реакция общественности на инсайдерские операции заключалась в надежде получить инсайдерскую информацию об этих операциях и таким образом получить свою долю от прибылей таких великих людей, как Каттен, Ливермор, Раскоб и другие.

По мере того, как рынок всё меньше воспринимался как долгосрочный реестр корпоративных перспектив и всё больше как продукт манипулятивных уловок, спекулянту требовалось уделять ему самое пристальное, а лучше всего безраздельное внимание. Признаки зарождающейся активности пула необходимо было обнаруживать как можно раньше, а это означало необходимость постоянно следить за динамикой рынка. Однако даже тому, кто полагался на догадки, заклинания или простую веру, в отличие от попыток оценить намерения профессионалов, было трудно оставаться в стороне. Лишь в редких случаях спекуляция может быть временным занятием. Деньги для большинства людей слишком важны. О пузыре Южного моря было замечено, что «государственные деятели забыли свою политику, юристы – адвокатуру, торговцы – торговлю, врачи – своих пациентов, торговцы – свои магазины, должники – своих кредиторов, прорицатели – свою кафедру, и даже сами женщины – свою гордость и тщеславие!» 16 Так было и в 1929 году. «С 10 утра до 3 часов дня в конторах брокеров было полно сидящих или стоящих клиентов, которые, вместо того чтобы заниматься своими делами, смотрели на доску. В некоторых «клиентских комнатах» было трудно найти место, откуда можно было бы увидеть вывешенные котировки; никто не мог просмотреть ленту». 17

Следовательно, даже кратковременная потеря связи с рынком была настоящим испытанием для нервов. К счастью, в этом нечасто возникала необходимость. Тикерная служба теперь была доступна по всей стране; по местному телефону можно было узнать последние котировки практически из любой точки мира. Поездка в Европу стала одним из немногих неприятных исключений. Как отмечала газета The Literary Digest в течение лета, «трансокеанский брокерский бизнес достиг колоссальных масштабов... Но для спекулянтов, пересекающих океан, наступил период неопределённости и неудобств». 18 августа даже эта интермедия была прекращена. Прогрессивные брокерские дома, одним из лидеров которых был М. Дж. Михан, специалист по радио и ветеран многих заметных махинаций, разместили филиалы на больших судах в соответствии со специальными правилами, установленными биржей. 17 августа « Левиафан» и « Ли де Франс» покинули порт, полностью готовые к спекуляциям в открытом море. В день открытия дела шли оживлённо. Одну из первых сделок совершил Ирвинг Берлин, продав 1000 акций Paramount-Famous-Lasky по 72 доллара. (Это был хитрый ход. Позже акции практически обесценились, и компания обанкротилась.)

В Спокане анонимный поэт из редакции Spokesman -Review воспел морские залы заседаний.

В каюте было тесно.

Наблюдение за фигурами на доске;

На океане была полночь.

И громко заревела буря.

***

« Мы пропали!» — крикнул капитан.

Пока он спускался по лестнице.

«У меня есть совет», — пробормотал он,

— « Прямо по радио от тети

О человеке, который имеет отношение к

Кузену Дюранта .

При этих ужасных словах мы содрогнулись,

И самый крепкий бык заболел.

Пока брокеры кричали: «Больше маржи! »

И тикер перестал тикать.

Но маленькая дочка капитана

Сказал: «Я не понимаю...

Разве Морган не в океане?

Точно так же, как и на суше? 19

VII

День труда традиционно завершил лето 1929 года 2 сентября. Стояла сильная жара, и вечером в день праздника возвращающиеся автомобилисты заблокировали дороги вокруг Нью-Йорка на многие мили. В конце концов, многим пришлось бросить свои машины и добираться домой на поезде или метро. 3 сентября город продолжал изнывать от жары, и, по данным Бюро погоды, это был самый жаркий день в году.