Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

А дальше будет абзац, который, наверное, не надо диктовать. Это будет перечень нежных и жалобных слов. Разнообразные признания все в той же любви, однообразные расписки в том, что я помню и ценю все радости наших совместных трудов. Ценю удачу, выпавшую мне столько лет сотрудничать с тобою, ну и т. д. и т. п. Дальше ты знаешь сам… Я желаю всяческих удач той земле, по которой ты ходишь. Большое счастье, что для тебя не труден этот круг, сколько в нем километров. И не буду перебивать свою фразу, что примерно 10 метров от моей постели до моего стола это 10 метров мужественного преодоления полного нежелания, да и полной невозможности ходить. Но очень не хочется есть в кровати. <…> В общем, я, несомненно, очень противная старуха, но, если вы мне покажете старуху, которая в моем положении не так противна, я постараюсь с нее брать пример. А пока мне ужасно жалко, что Димка сегодня уедет. Хотя бы хорошо, что можно поехать во Францию, хорошо, что рядом с Бостоном такие прекрасные места, хорошо, что Лондон, где обретается Аркадий, город превосходнейший. В общем и воистину, слава Богу. Пусть и дальше хранит все добрые места и всех хороших людей. Толечка, припомни, ты когда-то сделал мне некоторое замечание по стилистике, что я злоупотребляю выражением «хорошие люди». Да нет, просто это такое счастье, что хороших людей много и что многие из них меня жалеют. Любить, жалеть это правильно. Я тебя обнимаю. Я всегда рада получить от тебя вести, даже если они в чем-то печальны, но в чем-то они и не печальны. Ведь важно, что мы все-таки продолжаем любить друг друга. Обнимаю невиданную мной Киру. Во 2‑м классе? Ну до чего же быстро растут чужие дети… На этом конец.

14 июля 2021

Кейп-Код

Инночка, дорогая, сочинил длинный ответ на последнее письмо, но текст поздним вечером самым таинственным образом исчез из компьютера в какое-то облако. Так что с утра пишу заново, набравшись сил.

Начну с жанра. Я назвал твои тексты письмами, на самом деле они, конечно, послания. Вроде тех, что запечатывают в бутылку и бросают в океан. В твоем случае – через океан. И все доходит (спасибо товарищу Гуглу и Сергею Брину с товарищем, которые этот гугл изобрели). Тебе надо высказаться, и я это не просто понимаю, но чувствую всеми фибрами своей немолодой души. Ты там заметила фразочку мою недавнюю, что все твои письма многолетние хранятся в отдельном файле на рабочем столе компьютера. А значит, никуда и никогда не исчезнут. Подтверждаю. Не исчезнут. Никогда. Еще по дневникам И. Кудрявцева и послесловию, которое мы с тобой в четыре руки сочиняли, стало ясно, что ты полна идеями и воспоминаниями. Как прекрасно, что ты перестала бояться записывающего устройства, как хорошо, что Настя научилась расшифровывать твои зигзагообразные монологи, а иногда успевает передать даже самые мелкие особенности твоего речевого стиля. Именно поэтому я закончил прошлое письмецо странным для посторонних призывом «не уставай, пожалуйста». Это я про твои монологи через океан.

Ты поместила «в бутылку» множество заманчивых предложений. Ох, как бы я за них взялся и поговорил бы с тобой рядышком про судьбу стиля модерн, про Достоевского и «Бесы», про Горького и Ницше, про культ силы, из которого вырос соцреализм, даже про «оступающуюся», приседающую женскую походку, которая тоже сигналит о своем времени (цитаты из Леонида Андреева я, честно признаюсь, не помнил).

За многое бы взялся, но не могу. Не потому, что брожу по «кругу Кунамессетта», то есть бездельничаю. Как ни странно, в этих прогулках и в самом безделье открылась творческая составляющая. Я нашел здесь приятеля, который ходит вместе со мной и с которым я разговариваю часами. Он из другого советского мира, питерский, был конструктором каких-то суперсекретных изделий, летал, обеспечивал безопасность подводных лодок. Тихий, не болтливый, все понимающий и умеющий слушать человек. И «побасенки» мои изливаются перед ним с той степенью свободы, которую я хотел бы сохранить на бумаге. Ведь «Круг Кунамессета» помимо всего прочего есть пространство без начала и конца. Тут все жанры плавятся вместе, легко переплетается высокое и низкое, вся та немыслимая жизнь, которой был свидетелем и очевидцем. И ведь действительно был, ты знаешь. Как говорится, призвали всеблагие как собеседника на пир. Ну, пир этот только в том смысле, что 20 лет был в теснейшей связке с Олегом Ефремовым. Но «в совет допущен был» и «роковые минуты» исчезнувшего мира застал.