Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Притворяется глухонемым мальчик Кочергин. Гардероб масок, одежд, гримов, имиджей, интонаций – как способ сохранить себя. Увлекателен и увлекает в своей небездоходной игре Сергей Бархин. Замечательный народный тип, превращаемый в социальную маску, – Михаил Ульянов. Между прочим, я только недавно поняла, что слова «народ» и «нация» – это взаимные кальки. Оба слова происходят от слова «род», «рождение», «род» лат. родовое, natalie.

Д. Боровский. Фото из личного архива А. Боровского

Вчера, на этом месте, у нас с Настей оборвалось, а я, оставшись наедине со своим текстом, начала его корежить. Сейчас попробую диктовать, что написалось заново. Меня странным образом более всего волнует чисто профессиональное: поразительный практический отказ критика, театроведа от письменного текста. Все переведено на какую-то прямую трансляцию душевного состояния участника разговора на двоих. Это более всего поражает в случае с Боровским. Это поразительно к тому же снято, я не знаю, кто диктовал и поведение камеры, и логику монтажа: все выходит как бы само собой. Выходит так, как выговаривается. Выходит так, как руками показывает нам что-то важнейшее в своей работе прекрасный Давид. Как работают его руки. Как одна старается помочь другой, иногда удерживая, иногда помогая договорить. Это просто сказка. Меня, после моих злосчастных опытов, волнует отказ от слова письменного. Хочу понять, откуда сила твоего присутствия, ведь по ходу действия (оно же – показ, интонация, жест, все что угодно, но ведь не рассказ). Что в кадре? В кадре все, т. е. именно то, что не выговариваемо словами, но тем не менее выговариваемое перед нами. Что человек чувствовал когда-то в момент творчества, как и в момент восприятия чьей-то мысли, это творчество однажды оценивающей… Ну вот, я с написанного, передиктовывая, снова путаюсь. Написанное мне мешает. Удаляет от того блаженно полного контакта с тем, что руками буквально на пальцах додумывает твой собеседник. Додумывает в твоем присутствии. Как и почему доходит твое присутствие, когда тебя в кадре нет…? Не знаю. Но доходит пленяюще. Какой-то совершенно новый вид творчества? Восприятие – это, конечно, творческий процесс. Посыл воспринятого это еще один процесс, опять же творческий. Как при этом рождается… Откуда берется энергия, как она передается? И как при этом в обоих собеседниках – в тебе, как и в Боровском, в тебе, как и в Кочергине, ощутим «тышлер» – столяр, человек, который делает своими руками. И опять же чудо. Ты понимаешь, как все это делается, как строится пространство, как осмысляется. Что получается.

Ах, какие замечательные передачи! Как они соприкасаются со всем, о чем там речь. И пространство, где мы живем. И бесконечность, и спертость. И ход времени в пространстве. И все такое прочее. И ощущение того, как хороши люди, – ты мне однажды написал, чтобы я не слишком злоупотребляла эпитетом «хороший» (филологический вопрос: из какого гнезда слово «хороший»? Ведь не от слова «хор»? Понятия не имею, и никто мне ничего не подсказывает). Волшебно хорошие все. Даже и Бархин, как ни гримируется. Все честные. Ну там дальше у меня на бумажке еще много и много. Я поздравляю тебя, рада за тебя. Рада тебе. Ты меня утешил.

«Утешь вас Бог, как вы сегодня сами

Утешили несчастного страдальца»…

Не знаю, насколько был несчастлив Дон Гуан, но я у тебя действительно в последнее время довольно-таки несчастный страдалец. Тобой восхищаюсь, повторяю: радуюсь. Благодарю.

P. S. На всякий случай сообщаю: у меня остается страниц десять из этого же письма к тебе. Напрасная попытка письменно выговориться.

23.09.2019

Бруклайн

Инночка, в ответ на переданное Настей письмо хочу сказать, что такое письмо практически является оправданием моей долгой жизни (в моих собственных глазах). Нам надо было прожить тесно рядом эти 40 лет, чтобы ты заметила то, что мало кто заметил. Значение устной речи, зависимость от необыкновенного собеседника (а мне посчастливилось их иметь, и м. б., именно Боровский оказался едва ли не самым важным собеседником). Мое не-присутствие в кадре сначала было вызвано техническим моментом: в 2006 году я записывал наши разговоры с одной камеры, поскольку не предполагал, что будет эта большая работа. А потом оказалось, что именно отсутствие физическое в кадре магически возвращает мое присутствие… <…> Когда я стал это монтировать, и сокращать, и вникать в собеседников спустя 13 лет, а в Дэвика и после его ухода, я в самом своем голосе и словах, которые обдумывал сто раз, открыл возможность присутствовать в воздухе этой работы, а не просто сидящим напротив человеком, который часто превращается в подставку для микрофона. И потом, чем ближе к финалу этого «триптиха», тем яснее понимал, что это, вероятно, моя последняя работа для русского телевидения. Издалека это не делается. Отсюда появилась интонация, объединяющая всех героев и меня вместе с ними. Эдик Кочергин откликнулся письмецом, в котором сказано нечто очень близкое к тому, что уловила ты.