Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Инночка, надо же вспомнить эти минуты. Ну, хотя бы так, как когда-то вспомнил финал советского века через распад МХАТа. «Уходящую натуру», как ни странно, сочинил тоже здесь, но не на Кейп-Коде, а в городке по имени Ревира (русские думают, что это американская Ривьера, а это просто Пол Ревир, герой американской революции). В Ревире, на берегу холодного океана, где мы тогда жили, в ответ уходу Олега многое вспомнилось, но далеко не все вместилось, вернее, было разрешено моим внутренним цензором. Много лет подбирался ко второй книжке, через все «нулевые», а потом «десятые» с их тоскливыми фатальными переменами. Оказавшись вновь за океаном, многократно начинал писать, бросал, снова начинал. И что-то все время останавливало. Объяснить эти приступы коротко не могу. Может быть, строчки Пастернака подходят: «Прошло ночное торжество. / Забыты шутки и проделки. / На кухне вымыты тарелки. / Никто не помнит ничего».

Как ни парадоксально, прогулки по индейскому кругу в пандемию сильно помогли. Когда-то, в начале 80‑х, услышал от Мераба Мамардашвили простое наблюдение: ты не знаешь, что хочешь сказать, пока не сказал. Мысль рождается вместе со словом, корректируется высказанным и т. д. В последние несколько месяцев я проговорил, выговорил новую «уходящую натуру». Почувствовал интонацию, даже возможный порядок глав. Е. Б. Ж., конечно, все это может исчезнуть без следа, как текст письма к тебе вчера ночью. Но все же есть чем занять душу и голову.

Прости это лирическое токование, не мой жанр, но ты тоже часто вспоминаешь по случаю какие-то забытые строчки. Об этом думал, когда по твоей наводке прочитал записанный Димой Крымовым ваш разговор про начало «Современника». И вновь поразился твоей способности нащупать в импровизированном монологе интонацию, тон, как в старом МХТ, и провести основную мелодию сквозь словесное кружево. Твое кружево. Воздух образует узор, все это знают, но мало кто умеет. Открывается в твоем узоре новый Толя Эфрос (для тебя Толя, для меня, конечно, Анатолий Васильевич). И совсем неожиданный Виктор Сергеевич Розов, изувеченный войной человек, которому будет суждено открыть послесталинскую эпоху нашего театра. Я не был прямым сверстником Олега Ефремова, да, уже жил на свете, но не был очевидцем. А ты была, да не просто зрителем, но непосредственным участником большого дела. Пока оно «не обжелезилось». Это, кстати, словечко В. Саппака, твоего приятеля, книжку которого мы с тобой лет десять назад выпустили. Но сейчас, прочитав твой текст, записанный все понимающим и еще лучше чувствующим Димой, я понял, чем отличается текст историка театра от текста историка-очевидца. Меня там не было, вот и все.

О. Ефремов, А. Эфрос, В. Розов. Фото из личного архива И. Соловьевой

Кстати, ты толкуешь на разные лады о том, каким воздухом люди 56 года стали дышать, что в том воздухе вдруг появилось. И Пастернака поминаешь, и Смоктуновского в «Идиоте». И фантастически точное определение Н. Берковского, который описал явление актера в «Идиоте» 1957 года практически как библейское чудо. Это ведь он вспомнил весну воды, весну зверей и деревьев и самую раннюю, и еще не очевидную, весну света. И ты в пандан Науму Яковлевичу чудесно портретируешь Смоктуновского в первой картине «Идиота» в БДТ. «Как было холодно в этом вагоне, и над яслями там теплая дымка не плыла, в этом легком женевском пальтишке, в котором он ехал в совершенно ледяной еще Петербург. Весенний, весенний и от этого еще трижды более холодный, и продувной, и остужающий тебя. Это все предвещало „Современник“? Да. Это все предвещало „Современник“, который не мог стать тем, каким ждали. Никто не мог бы стать таким, но благословенно то, что этот свет в него входил и этот свет манил. И на этот свет хотелось идти, и ты шел». И там же с присущей тебе трезвой ясностью уточнение из будущего: «Не было усилия воскресения… Вся страна побоялась воскрешать».

Как жаль, что я в свое время не успел расспросить тебя про «Новый мир» тех лет, твоих лет, про Асю Берзер, твою приятельницу, которая открыла «Один день Ивана Денисовича» и много чего еще. Ведь как будто катаракту сняли с глаз людей, и у нас, и в большом мире, после того как повесть Солженицына вышла в свет. Я тогда был на третьем курсе Горьковского пединститута, а ты уже консультировала «Новый мир» и там печаталась. Как вы там в «Новом мире» жили-выживали? Я десятки раз потом разговаривал в «Матвеевском» с В. Лакшиным (тоже гуляючи по тамошним дорожкам), но с тобой почему-то не успел. А вот теперь прочел твой текст и тихо восхитился.

В главном ощущении ты права. Конечно, я не вернусь, а ты сюда не приедешь. Кстати, «Переписка из двух углов» – это название книжечки 1920 года, когда Вячеслав Иванов и М. Гершензон оказались в одной больничной палате и написали друг другу 12 писем. Про жизнь, про бога и его отсутствие, про то, как преодолеть распад. Эту книжку я взял с собой в числе немногого, что привез. Про нашу переписку через океан тогда не думал, все это возникло стихийно. И счастливо, мне кажется, для нас обоих.