Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

«Зазернившись» и «переживая», душечка из конторы начинает описывать гастрольную жизнь театра, выехавшего в Европу и Америку после пяти лет революции и Гражданской войны. Высшая цель гастролей – почти мессианская для К. С. – ей не очень ясна. Подкормиться, приодеться, мир посмотреть и через год, в точно назначенный срок, как клятвенно обещали правительству в секретном документе, вернуться в Камергерский переулок – вот примерно ход ее мысли. Между тем простой день театра, вырвавшегося из Совдепии, внушает неофитке ужас. В первых же своих рапортах в Москву Бокшанская открывает неразрешимое для нее противоречие между легендой старого Художественного театра и тем, что он представляет в гастрольной реальности. В сущности, она описывает то, что потом на долгие десятилетия станет одной из самых тайных и стыдных тем советского театрального быта: «В Праге оказалось, что даже получающие минимум (90 крон в день) могут, живя прекрасно, сделать сбережения в кронах. В Праге, конечно, покупать ничего не рекомендовалось, а сберечь кроны до Берлина и там купить себе что-либо. В то время за 100 крон давали 11–12 тыс. германских марок, теперь дают уже 30 000. Первую неделю все ходили гордо и радостно, экономили, высчитывали, смешили постоянными расчетами: вот лучше не есть мороженого, это стоит 5 крон = 600 марок, готовы были от всего отказаться. Москвин говорил, что лучше удавится, но теплой воды требовать не будет для умыванья, это стоит 2 кроны 50 геллеров, что составляет 300 марок. Было много курьезного. Потом молодежь вдруг сорвалась, как они объясняют, от тоски. Уж не знаю, тоска ли это, или просто бесшабашность, но разгул пошел большой. Пили каждый день, вернее, каждую ночь, до утра, скандалили, ругались грубо в ресторанах, в барах, возвращались по гостиницам в ужасном виде. Был даже скандал ночью на улице, когда Фаина Вас. [Шевченко] била Бакшеева палкой по лицу. Конечно, все они были в совершенно диком состоянии».

Не надо думать, что «ужасная женщина» клевещет или подыгрывает оставшемуся в Москве хозяину, без которого дело Художественного театра развинтилось и вот некому поставить на место распоясавшихся комедиантов. Что говорить, тоска, бесшабашность и разгул – важные составляющие актерского быта, но Бокшанская закрепляет мусор своего театрального дня не как нечто присущее театру как таковому. Она описывает не только русское или вечное, но специфически советское (вернее, что потом назовут советским), проникающее в кровь МХТ. Ее показания легко перепроверяются мемуарами Вадима Васильевича Шверубовича, участника той поездки. Сына Качалова трудно заподозрить в симпатиях к людям «конторы», но в ключевых своих формулах Шверубович и Бокшанская сходятся. В финале двухлетней поездки атмосфера дошла до морального разложения, распада, «до полного смрада», не побоится бросить мемуарист. Из советского будущего он пытался объяснить внутреннюю катастрофу театра как результат столкновения актеров с американским prosperity, процветанием, оглушившим людей, вырвавшихся на свободу из нужды и бесправия. Сам К. С. в важнейшем конфиденциальном письме к Немировичу-Данченко в феврале 1923‑го сообщит, что от МХТ остались «трухлявые остатки»: «…ни у кого и никакой мысли, идеи, большой цели – нет. А без этого не может существовать идейное дело». Под конец поездки Константин Сергеевич мечтает только об одном: вернуться в Москву и сдать Н.‑Д. с рук на руки «деморализованное войско».

Именно в память погибшего театра он начинает сочинять «отходную» – так сам К. С. именует «Мою жизнь в искусстве», книгу, большую часть которой он надиктовал тогда Ольге Сергеевне Бокшанской.

Сверхкрупный план

В оторванной от России актерской группе довольно быстро стали понимать, что «информационный аппарат» работает без устали и Москва осведомлена обо всех в полном объеме. «Летописца» стали опасаться, а при случае унижать разного рода «наивными» актерскими вопросами. Последнее ничуть не умалило профессиональной ответственности новообращенного мхатовского Нестора. Напротив, с каждым днем она сознавала свою работу как особого рода миссию. «Сегодня меня уже встретили вопросом: „Не получали ли еще новых писем от Вл. Ив.?“, сказанным довольно ехидно. Мне все равно. Лжи я не пишу, пишу только факты и то, как я сама их понимаю. Но ведь я Вам пишу, Вам, который лучше всех может разобраться в каждом слове, в каждом помысле, в каждом движении человеческой души».