Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Положение театра накануне возвращения в СССР волнует Бокшанскую не «по человечеству», а «по-правильному»: «Как посмотрим мы в глаза советскому правительству?» В американской труппе сильнейшее брожение, отъезжающие запасаются, и душечка запасается всем, чем может (она понимала толк в вещах), но дела своего не забывает. Отчет о финальных днях в Нью-Йорке насыщен важной эмоциональной информацией: «У всех наших настроение сильно понурое, но, несмотря на это, отношения серьезного никак не вызовешь. И все наши треволнения, комбинации, планы как вывернуться, как бы заплатить долги, как бы уменьшить расходы наталкиваются на такое, я бы сказала, странное отношение, что часто руки опускаются и начинаешь думать: ну и пусть все летит. Надо делать только то, что предписано, а волноваться, что-то придумывать – к чему? Кому это нужно? И как удержать все больше и больше расползающееся дело? У нас исчезло всякое примитивное понимание дисциплины и добросовестного отношения к делу, пропало даже то исключительное отношение к К. С., которое всегда было и на которое он имеет все права».

Секретарь настроена на волну патрона: никакого двоемыслия, никакого сидения на двух стульях, решать надо «всерьез и надолго» (Н.‑Д. использовал эту ленинскую формулу для анализа мхатовской ситуации). К. С. совсем не так решителен: «Из Москвы же от Немировича идут грозные вести, – сообщает он М. Лилиной в апреле 1924‑го (та поджидает его в Париже), – прислана телеграмма для объявления всей труппе под расписку о том, что все обязаны явиться к сроку. Свидетельства о болезни не принимаются. Те, кто не явился, будут считаться политическими беглецами и впуска в страну не имеют. …В труппе с трепетом ждут, кого оставляют и кого выгоняют».

Два американских сезона без новых спектаклей, с подпиской о возвращении, с заложниками, оставшимися в Москве, с финансовой катастрофой второго сезона довершили дело, начатое революцией и Гражданской войной. В Москву вернулся действительно «Новый Художественный театр» (так виделось возможное имя театра В. И. Немировичу-Данченко). Люди возвращались не доживать – жить. Бокшанская летопись будет складываться в параллель непредсказуемой действительности.

Короткая оттепель

Владимир Иванович оценил преданность Ольги Сергеевны: он взял ее в свои американские гастроли, на этот раз с Музыкальной студией. Немирович вернется в Советскую Россию только через два с половиной года. Верный секретарь приступит к охране его интересов в проезде Художественного театра ранней осенью 1926 года, то есть в пору премьеры «Турбиных». С той же осени возобновляется работа «информационного аппарата». В отсутствие покровителя Бокшанская далеко не сразу стала всесильной «Торопецкой» из «предбанника». В Художественном театре еще не прошли последние размежевания, еще не ясно, куда пойдет театр и куда повернет страна. Бодрый и какой-то посвежевший тон информационных донесений передает настроение времени: короткой оттепели середины 20‑х. В Художественный театр не попасть, быт налаживается, НЭП еще не свернут. Деморализованные злосчастным путешествием за океан, мхатчики настроены на приятие нового порядка вещей (потом это назовут «советизацией»). Новая советская жизнь, со всеми ее переменами и порчей, это все равно жизнь, а не скитания. Господствующее настроение «Турбиных» ведь тоже вполне «оттепельное» и даже приемлющее, почти чеховское («Надо жить, сестры»). И не случайно такой яростной атаке подвергалась елка в последнем акте и вся примиряющая, абсолютно не героическая («обывательская») интонация финала («Но не будем вспоминать о печалях… Время повернулось, и сгинул Петлюра. Мы живы… да… все снова вместе»).