Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Бокшанская, впрочем, на эти общие темы старается не рассуждать, она дает конкретную сводку событий и фактов, в том числе по «Турбиным», взорвавшим театральную Москву. Только сверхзадача московских сводок изменилась. Секретаря смущает оттяжка с возвращением Н.‑Д. в Советскую Россию. Возникает опасная двусмысленность, которая ставит информацию Бокшанской в положение прямо противоположное тому, что было в первой американской поездке. Тут решается не вопрос театра, обязанного вернуться в Москву. Тут решается проблема самого основателя МХТ, сильно подзадержавшегося в Голливуде. Станиславский впервые в жизни ведет театр самостоятельно. Он воодушевлен свободой. Один за другим возникают «Горячее сердце», «Женитьба Фигаро». На гребне небывалого успеха «Турбиных», которым К. С. сильно помог, молодые стремятся занять гораздо более активные позиции внутри советизируемого театра. Формируется молодое художественное руководство. Их натиск смущает К. С., но какое-то время он держит ситуацию под контролем. Впервые за столько лет ему никто серьезно не противостоит, никто не укорачивает. Кажется, завершается тяготившее всех двоевластие. Любимому детищу Н.‑Д. – Музыкальной студии – «старики» и К. С. решительно отказывают в мхатовском доме. Это производит на Владимира Ивановича, находящегося вне России, гнетущее впечатление. Некоторые в Москве надеются, что после такого знака Н.‑Д. не только во МХАТ, но и в СССР не вернется. Ни один из голливудских проектов, однако, не состоялся, возвращение Н.‑Д. стало неизбежным, и тогда К. С. предпринимает небывалые для него меры: идет к Луначарскому и о чем-то с ним договаривается. О чем договорились – неизвестно, но какие-то последствия разговора видны по письму наркома в Голливуд, в котором он не обещает Н.‑Д. «ничего определенного» по возвращении в Москву. Более того, пробрасывается фраза, которая звучит как чуть завуалированное предложение остаться за границей: «Во всяком случае, поскольку в Америке Вы устроились, взвесьте все плюсы и минусы Вашего возвращения сюда».

В книге О. А. Радищевой, где впервые этот темный сюжет обсуждается, возникает неразрешимая этическая тема: «Кто же тогда Станиславский в этой истории? Интриган?» Историк сама себе отвечает: «Нет. Все-таки кажется, что, когда Станиславский поступает некрасиво… он ищет правды, а не интригует».

Вспоминаю этот сюжет в связи с Бокшанской, неотделимой от «интриг» Художественного театра. Впрочем, и Ольга Сергеевна почти всегда была убеждена, что ищет правды и только правды, которую она обязана донести до своего начальника. Достижение и утверждение правды через интригу – важные слагаемые истории театрального быта. Не очень ясно, до какой степени Бокшанская была осведомлена в новой сложнейшей композиции, что сложилась в театре. Вероятно, была, но высшая ее цель на этот раз заключалась в том, чтобы не возбуждать и не растравлять раны своего покровителя. Н.‑Д. нужен ей в Москве, а не в Голливуде, и потому она пытается всеми средствами смягчить гнев, примирить его с К. С. и «стариками», воззвать к его всепониманию и т. д. Она делает все для того, чтобы он вернулся. При этом, как всегда, идет поток разнокалиберной информации, обращенной к человеку, сильно оторванному от того, что происходит в красной столице. «Вам удивительно, что у нас „Дядя Ваня“ в репертуаре. Как я Вас понимаю. Я недавно пошла посмотреть два акта. По-моему, не следует играть этого спектакля. А вместе с тем, как понять, что не только рядовая публика ходит достаточно усердно на спектакль, но даже бывшие недавно Сталин и Бухарин ушли в полном восторге и от пьесы, и от идеи, и от исполнения. Благодарили за так прекрасно проведенный у нас вечер, просили передать это актерам. Сталин сказал: „Грубые мы люди, а то нельзя ведь не заплакать в последнем акте“. То же говорил и Бухарин, – что трудно удержаться от слез».

В первой американской поездке Бокшанская умело «настраивала» Н.‑Д. против молодежи. Столь же умело она «настраивает» его перед приездом в Москву в пользу советизаторов МХАТа. Совсем не случайно Немирович по возвращении немедленно объявит свой курс – на молодежь (впрочем, он и раньше на нее ставил, когда задумывал уже помянутый Новый Художественный театр). Возвращение основателя МХТ обставляется со всей возможной тщательностью. Все «необходимые инстанции» осведомлены о его приезде, даже диковинные таможенные правила изложены секретарем с максимальной подробностью: «…напоминаю Вам, что абсолютно запрещены к ввозу отрезы материи. Вещи могут [быть] привезены только в сшитом виде, даже не в наскоро сметанном. Отрезы же материй не пропускаются безусловно».

Немирович-Данченко вернулся в январе 1928-го, в октябре того же года Станиславского сражает инфаркт во время юбилейных торжеств на сцене МХАТа. Болезнь вырывает К. С. из советской жизни на несколько лет, которые в очередной раз изменили лицо страны.

Секретарь вождя