Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

И здесь «душечка» идет в русле хозяина: в 1936‑м, когда в Кремле выдадут первые звания народных артистов СССР и в списке не окажется Мейерхольда, Н.‑Д. прокомментирует событие в жестком стиле: «тем самым указывается направление». Летописец фиксирует способы модернизации самого облика Художественного театра. Подробно доложено, какого рода выставка готовится для парижских гастролей МХАТа СССР в августе 1937 года: «На центральном щите будут фото Ваша и К. С., Горького и Чехова и всех народных СССР. <…> Затем три щита будут отданы трем едущим спектаклям, мизансценам и персонажам. И еще три по таким разделам. Общественная жизнь театра: тут вручение орденов и Ваша речь, Акулов и Керж. у К. С. [Акулов – секретарь ВЦИК, Керженцев – председатель Комитета по делам искусств], речь Москвина о пленуме, Москвин голосует на пленуме за Конституцию, Качалов на стотысячном по количеству участников митинге-протесте против испанских дел, Книппер среди колхозников, наши бригады на Дальнем Востоке, на заводах, Вы среди режиссеров периферии, Тарханов с экскурсантами в Музее, в наших рабочих цехах и т. п.» И тут же идет пустяковая информация, которая замечательно приоткрывает эпоху подмен и фальсификаций: «Писала ли я Вам, что действительно у нас в нижнем фойе еще произошло одно изъятие, сняли (совершенно естественно) Гауптмана. Партком просит иметь в виду, что надо повесить портрет Як. Григ. Сорокина».

Рабочий сцены Сорокин вместо писателя Гауптмана – такой репризой мог бы блеснуть булгаковский Бомбардов, представляющий наивному провинциальному драматургу те самые портреты в нижнем фойе Независимого театра. Впрочем, смена портретов – это даже не подмена, а «чистая перемена» – при открытом занавесе. Другой переменой, структурирующей советскую цивилизацию, стала «психология заключенного». Ее прививали всем без разбору, в том числе и людям Художественного театра, помещенным «в круге первом». Выезд за границу стал мощным инструментом управления паствой. Одно из глубоких оскорблений, нанесенных Булгакову во МХАТе, был отказ в выезде за рубеж (в отличие от sister-in-law, которая имела возможность навещать своих родителей в Риге, что было знаком особого расположения властей. Впрочем, в Париж Бокшанскую не взяли, и Н.‑Д. не помог). Вождям МХАТа и некоторым ведущим актерам даровали возможность отдыха и лечения за кордоном, даже помогали валютой, но «психология заключенного» никого не минула. В заложниках должен был оставаться кто-нибудь из самых близких людей.

По письмам Бокшанской восстанавливается сюжет «мягкого» заложничества, примененный к сыну Н.‑Д. Михаилу Владимировичу. Знающая советские ходы и выходы, Ольга Сергеевна стала хлопотать о выезде Миши к отцу, находящемуся на отдыхе за кордоном. Она связалась с кем надо, эти «с кем надо» упоминаются часто одной буквой, зашифрованно. Сюжет развивается тайно, бурно, но без движения, как винт, соскочивший с резьбы. Цепочка иносказаний и намеками обозначенных имен «доброжелателей» вьется бесконечно. Обстоятельная Ольга Сергеевна ввергает патрона в какую-то вязкую трясину жизни «под игом безумия». Как и все, что касалось МХАТа СССР, выездное дело младшего Немировича поднимается на высший этаж власти – в «процесс» вступает второе лицо государства, прозрачно зашифрованное как «Вяч. М.». Этот «Вяч. М.», то есть Молотов, «дела» решить не мог: «подавайте в общем порядке». «Всё вообще против Мишиного отъезда» – одно из немногих метафизических наблюдений образцового секретаря.

Сводка из Леонтьевского

Станиславский сделал все для того, чтобы вызволить Н.‑Д., застрявшего больше чем на два года в Италии (сюжет 1932–1933 годов). В обращении к Сталину прямо сказано, что в одиночестве, без союзника, К. С. вести театр не сможет. Нужен уровень руководителя государства, чтобы вернуть Н.‑Д. в советскую столицу. Н.‑Д. вернулся, но очень скоро К. С. отправляется в Европу, во Францию, откуда вернется только в августе 1934 года. Возвращался К. С. через Германию, в которой уже хозяйничали фашисты. К середине 1930‑х творческие отношения Н.‑Д. и К. С. были окончательно подорваны. Никакого совместного дела они не ведут, общаются исключительно через секретарей – то есть через Бокшанскую и Таманцову. К. С. затевает очередную организационную перестройку плохо управляемого театра. Попытка выстроить властную вертикаль (еще одно уподобление стране) принимает уродливые формы: желающих заниматься системой он хочет разделить на «десятки», назначить И. Я. Судакова «заведующим сквозным действием», для поддержания контроля за качеством актерской игры обещает актерам размещать в зале подсадных осведомителей и т. д. Любое начинание К. С. обрастает анекдотическими подробностями, о которых в «бокшанской летописи» сообщается с невозмутимым спокойствием. Чувство лексической дистанции и формального уважения к основателю театра сохраняется, но глаза видят, и рука пишет так, как пишет.