Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

С осени 1934‑го К. С. находится в изоляции в Леонтьевском переулке, в театре больше не появляется (не появится до конца своей жизни – только хоронить его будут из Камергерского). К. С. навещают только приближенные люди из так называемого «кабинета». Из «чужаков», то есть людей Немировича, иногда принимается В. Г. Сахновский. Именно с его слов Бокшанская составляет донесения о том, что творится в особняке в Леонтьевском переулке. «Прежде всего его [Сахновского] поразил внешний вид К. С.: у него совсем переменилось лицо, – может быть оттого, что он остриг волосы. Какой-то получился незнакомый до сих пор облик, да притом от остриженных волос как-то стала выделяться вверх надлобная часть черепа, получился какой-то микроцефальский череп, как определил В. Г. И руки его поразили: прежде они были такие мощные, а теперь дряблые, беспомощные. И совсем побелевшие уши. Вообще вид человека, теряющего силы, – да и сам К. С. так это ощущает, он сказал, что чувствует, что заметно для себя лишается сил. Говорить о том, что он может вести какую-нибудь организационную, административную работу – невозможно; если желать сохранить оставшиеся в нем силы, ему надо дать полнейший покой, и чтобы он занимался понемножку тем делом, в котором он работает без усилий».

Подробно излагается, что К. С. думает про каждого из мхатовских режиссеров, и, наконец, донесение подходит к пункту, для адресата наиболее существенному: «Потом он много говорил о Вас. Он сказал, что считает губительным для театра Ваш метод – метод показа, что он сам долгое время как актер был под Вашим сильным влиянием, что сам он поддавался Вашему обаянию режиссера, при этом еще обладающего качествами единственными, неповторимыми, режиссера-психолога, социолога, литератора. Но что в 1905 г. он с Вами разошелся, а потом и окончательно утвердился в мысли, что главное в театре – это дать инициативу личности актера, а потому такое подавление инициативы, как режиссерский показ, – это вред, это ломка. В свое время, когда у него были силы, он шел по своей линии в нашем же театре, Вы – по своей. Но теперь, когда у него нет сил, он считает, что все-таки вернее, несмотря на его несогласие с Вашим методом, все в театре отдать в Ваши руки, а он будет, как он сказал, отравлять своим ядом небольшую группу людей, как он это сейчас делает в „Тартюфе“».

В сообщении секретаря есть несколько подводных линий, утопленных во множестве второстепенных деталей. Обычный способ «настоящего театрального письма». Художественную власть, свое право художественного «вето» К. С. добровольно уступает. Сил больше нет. Немощный старик не может передвигаться по комнате без посторонней помощи. Но по части административной, по части управления театром – а этот момент для человека конторы самый главный – Станиславский не угомонился. В проброс идет главная фраза: К. С. обдумывает приглашение нового «партийного директора» взамен только что снятого и арестованного М. П. Аркадьева. Тут нет прямой оценки факта, лишь тень точно нацеленной интерпретации: «И еще я Вам тогда не написала, что был разговор… относительно управления театром, и К. С. сказал, что хотя М. П. [Аркадьев] и вел себя в отношении его так, как будто Станиславский уже не живет, умер на прошлой неделе, но все же он считает, что театру без партийного директора обойтись никак нельзя». Зачем нужен партийный директор? Чтобы не отягощать жизнь Владимира Ивановича административными хлопотами: «…если Вл. Ив. тянуть на директорство, то его скоро доведут вот до такого состояния, в каком находится он сам, К. С.»

Бокшанская не скупится в передаче физиологических подробностей того состояния, в котором находится затворник из Леонтьевского. Письма объективны, как справка патологоанатома. В таких документах история театрального быта обретает свою драматическую кульминацию.

Две сестры