Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Спустя считаные минуты Мите открыл дверь барака и приказал нам немедленно выйти на площадь приемки транспортов. Мы стояли пятерками в ряд, и форарбайтер считал заключенных, стараясь затушевать нехватку четырех человек. Вернувшись в барак, мы узнали, что два брата из Ченстоховы не возвратились на свои спальные места – по-видимому, они стали инициаторами побега. Еще два спальных места рядом с ними пустовали: по-видимому, еще двое по случаю присоединились к побегу.

Эсэсовцы сразу же начали преследование беглецов. Нас держали на построении больше времени, чем обычно, вооруженные украинцы стояли вокруг с нацеленными на нас ружьями. Несмотря на страх перед последствиями побега, у нас не было претензий к бежавшим; мы знали, что каждый из нас сделал бы то же самое, если б ему представилась такая возможность.

По приказу немцев мы поплелись на кухню на завтрак. После поглощения бурды, именуемой «кофе», мы построились около ворот, которые ведут из участка, населенного узниками, к общей территории лагеря, где находились два немецких жилых помещения. Между двумя участками была двойная колючая проволока, разделявшая бараки узников от кухни и барака больных. Бараки были построены в виде незавершенного прямоугольника. Забор не был покрыт сосновыми ветками, и таким образом они могли лучше следить за нами.

Мите с легким пулеметом в руках вышел из двери немецкого барака, располагавшегося напротив ворот, выходящих на железнодорожную платформу. Он отнес оружие к ней и вернулся за другим легким пулеметом. Так повторялось несколько раз. Тем временем украинцы, вооруженные винтовками, поднялись на платформу.

Я стоял в первой пятерке с Дзялошинским (Działoszyński), Альфредом, профессором Мерингом, Пастором и еще одним узником. Пастор прошептал: «Они готовят нам баню…». После получасового ожидания Мите кошачьей походкой подошел к закрытым воротам и приказал украинцам их открыть. Он указал на нас пальцем: «Первый барак – идти!». Мы обняли друг друга, поскольку ни минуты не сомневались, что по прибытии на площадку нас сразят пулеметные очереди.

Мы двинулись, находясь в первом ряду, во главе с форарбайтером. Вошли в барак, где стояло много эсэсовцев. Украинцы позади нацелили на нас винтовки. Штабшарфюрер СС, жирный и короткий, с физиономией бульдога, которого называли «Фесселе»[435] (на идиш – «маленький бочонок»), приказал нам остановиться. Баумайстер как обычно скомандовал: «Muetzen ab!» – «Шапки долой!». Перед нами были эсэсовцы, позади – железнодорожное полотно и ров, в который вставлены срубленные сосны, скрывавшие происходящее на платформе Треблинки.

Мы стояли смирно, в гробовом молчании, сжимая головные уборы в руках. Эсэсовец Фесселе начал речь. В тот момент мы все поняли, что будем жить. Когда собака лает – она не кусает. Когда эсэсовец говорит, он не стреляет. Фесселе не выступил бы перед нами, если б собирался стрелять. Его бульдожья физиономия была наполнена злостью, когда он объявил, что нельзя бежать, что за попытки побега последуют очень жестокие наказания. Он орал, а я думал о тех, кто бежал. Я смотрел на эсэсовцев, стремящихся нас убедить, что отсюда нет выхода, что длинные руки немцы достанут беглецов в любом месте, где бы те ни находились, и что за одного беглеца убьют сотни из нас, и это все для того, чтобы у нас не пробудилось желание противостоять власти Рейха.

Завершив речь, Фесселе приказал поставить следующие два барака заключенных на платформу; мы же заняли наше обычное место для переклички рядом с бараком. Как всегда утром, мы выстроились рядом с бараком. Старшие по баракам начали подсчет заключенных и принялись рапортовать эсэсовцам. Как в любой другой день, они вручили эсэсовцам записки о количестве узников в каждом бараке.

Мы обратили внимание, что на проверке не присутствовала «коммандо» «красных», и это показалось странным. Неожиданно открылись ворота, ведущие из рабочей зоны к бараку, и через них вошли «красные» с носилками, на которых лежали узники, которым наши врачи сделали уколы наркотика, и направились в «лазарет». Спустя несколько минут мы услышали выстрелы и поняли, что так немцы отомстили за побег четырех узников, убив двадцать невинных заболевших заключенных.

После работы по дороге на ужин мы с Альфредом обсуждали события дня, включая отправку на смерть двадцати больных. Мы рассуждали в полный голос о роли врачей-евреев в лагере, сидя возле барака, где находилась кухня, и поедая густой суп, сваренный поварами.

– Как же они попали в ловушку, такие молодые, оказавшись на месте самого массового убийства в мире, на фабрике смерти, – сокрушался Альфред. – Мы здесь на самом деле случайно…

Я прервал его.

– Случайно, может, для нас. Но не для немцев, точно знающих, что творящих. Они точно знали, для чего копали. Они основали здесь промышленность особого рода, по их понятиям, для них очень стоящую.