Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Мы поднялись и направились к слесарной мастерской, располагавшейся между двумя жилыми бараками и придававшей им форму открытого прямоугольника. Там были братья Стравчинские, выполнявшие работы по металлу, они постоянно варили вкусный кофе и всегда были готовы угостить каждого из нас. Внутри слесарной мастерской цвела старая сосна, чья верхушка возвышалась над крышей. Во время строительства барака ее оставили, и ветви, таким образом, служили естественной крышей.

По дороге мы встретили лагерного врача – тощую женщину с темно-каштановыми волосами. Ее быстрые шаги свидетельствовали об уверенности в себе и, возможно, нервозности. На ней был белый фартук, так что издалека было видно, что она врач. Каждый в лагере старался показать внешней формой профессиональную принадлежность – на профессиональном художнике была шляпа с широкими полями, а шея обвязана платком, чтобы все видели, кто он. Каждый из нас пытался выделиться издалека, продемонстрировать, что приносит пользу, только бы не оставаться анонимным среди многочисленных узников. Когда врач оказалась позади нас, я сказал Альфреду:

– Посмотри на наших врачей, эти сукины дети на самом деле выполняют работу преступников. Уколом яда они помогают немцам нас уничтожать. Сегодня у них была дополнительная работа, уничтожили двадцать больных…

Женщина-врач, услышав эти слова, посмотрела на меня с ужасом, но продолжила путь, не сказав ни слова в свою защиту. Мы вошли в слесарную мастерскую Зигмунда Стравчинского и выпили с ним кофе.

После вечернего построения ввиду утреннего побега четырех узников баумайстер отдал распоряжение перенести все личные вещи из нашего барака – у площади приемки депортированных – в новый барак, с двухъярусными нарами и заселенный другими узниками. Нагруженные нашими пожитками и в окружении вооруженных вахманов-украинцев, мы быстро перешли на новое место нашего проживания.

Вместе с Альфредом и еще тремя товарищами мы заняли места на верхнем ярусе длиной восемь метров и ложились двумя параллельными рядами голова к голове. Точно так же было и на нижнем ярусе.

Профессор Меринг подошел ко мне и сообщил, что меня искал доктор Рыбак из Revierstube[436] и просил меня зайти к нему. Я спросил, в чем причина такого приглашения, но Мерингу это было неизвестно. Альфред, лежавший на верхних нарах, прошептал:

– Кацап, приглашение, как видно, связано с нашей с тобой беседой, ты, как обычно, говорил громко, и врач услышал, как ты обвинял врачей-евреев…

Дверь в Revierstube была напротив нашего барака. Это была маленькая часть барака, который был разделен на две части. В правой части у стены стояла трехъярусная койка, у входа слева находилась маленькая каморка, у зарешеченного окна в которой стояли стол и зубоврачебное кресло, привезенное зубным врачом из Германии в надежде, очевидно, где-то на востоке работать по специальности. Теперь оно располагалось у стола из досок, на котором лежали горы лекарственных средств, также привезенные изо всех частей Европы. Здесь были лекарства поистине от всех болезней в мире – от простых порошков от головной боли до более сложных и дорогих. Все эти лекарства врачам приносили узники, которые занимались разборкой и сортировкой вещей погибших. Среди лекарств были также и ампулы с цианистым калием. Узники, которые принесли их сюда, в большинстве своем не знали, о чем идет речь, в отличие от нас с Альфредом, потому мы и взяли их у врачей. Знание того, что у нас есть яд, прибавляло нам уверенности. Мы можем сами быть хозяевами своей жизни в любой момент, когда решим, лишимся ее: нас не убьют немцы! Когда мы придем к выводу, что нам не удастся выжить, мы покончим с собой.

Я вошел в Revierstube, которая была пуста после того, как больных оттуда увели на смерть. Мы все знали, что в лагере запрещено болеть. Каждый из нас это старался не показывать сколько мог. Если состояние больного было таковым, что он не мог выйти на работу, ему нельзя было оставаться в бараке и он должен был обратиться в Revierstube, и здесь начиналась трагедия, или, точнее, лотерея: или человек продолжит жить в течение дня, или войдет эсэсовец Август Мите (которого на идиш называли «Малах а-мавет», т. е. «Ангел смерти») и потребует список больных. Он приказывал врачам анестезировать больных, у врачей не было другого выхода, они выполняли приказ. После этого «красные» забирали больных на носилках в «лазарет», и там их расстреливал вахман.

В Revierstube, свободной от больных, уведенных на смерть, были четыре врача – доктор Рыбак, доктор Рейслик (Reislik), врач (имени которой я не помню) и доктор Хоронжицкий[437]. Доктор Хоронжицкий и врач-женщина занимались лечением эсэсовцев и украинцев. У доктора Хоронжицкого была интересная внешность: лет пятьдесят, голубые светлые глаза и умный взгляд из-под очков, фигура атлета и худые ноги, одетые в теплые высокие ботинки, зашнурованные с передней части и застегнутые пряжками на высоте колен.