Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Без каких-либо причин били их дубинками. В качестве дубинок они использовали любой твердый предмет, чаще сосновые палки. Широко применяли кожаные кнуты. Кнут был неотменным[694] атрибутом каждого немца. Всех же тех, которые теряли в лагере последние силы и были лишены возможности продолжать работу, немцы расстреливали. В конце июня месяца 1942 года я сама видела, как немцы увели в лес на расстрел около 100 потерявших трудоспособность евреев. Эту группу евреев сопровождали из лагеря до 20 немцев и украинцев-вахманов. Все они были вооружены карабинами. У каждого еврея в руках было по лопате. Через час примерно из леса нам послышалось три залпа. Спустя час после этого из леса вернулись немцы и украинцы. Они несли на себе лопаты. Ни один еврей не возвратился.

К концу июля месяца по всему было видно, что строительство основного участка лагеря было завершено. Весь лагерь был обнесен забором из колючей проволоки с вплетенными в нее ветками сосны.

Железнодорожная ветка подведена к территории самого лагеря. С окончанием строительства лагеря произошла смена коменданта: на должность коменданта лагеря прибыл доктор Франц Эберт (Ebert). Вместе с ним приехали для работы в лагере штабшарфюрер[695] Стади[696] (Stady) – заместитель коменданта, старший в канцелярии унтерштурмфюрер Мецинк (Mecink)[697], унтерштурмфюрер Шмидт[698] – шофер. Несколько позже, примерно через месяц, прибыли Франц Курт в должности помощника начальника лагеря или, что то же самое, коменданта, обершарфюрер Зепп Пост (Sepp Post) и унтерштурмфюрер Минцбергер Август[699] (Minstberger August). С конца июля месяца в лагерь стали поступать непрерывной вереницей эшелоны с еврейским населением. Поезда следовали вдоль ограды у того участка лагеря, где размещался служебный персонал, и заезжали на основную территорию лагеря. Что было там, я не видела. Однако хорошо было видно, как почти каждый час к лагерю подходил поезд из 10–15 вагонов, полностью набитых евреями. Вагоны были закрыты. Для поступления воздуха оставались небольшие окна, из-за железных плетей которых высматривали обезумевшие лица.

Из вагонов доносились страшные несмолкаемые крики. По жестам этих людей можно было понять, что они спрашивали, какая смерть их ожидала: расстрел или повешение.

Мне рассказывала впоследствии одна еврейская женщина из Варшавы по имени Чеся, что из Варшавы до лагеря эшелон шел трое суток. В каждом вагоне было около 250 человек[700]. Не только прилечь, но и присесть не было никакой возможности. Воды трое суток им ни разу не давали. Оправлялись там, в вагоне. Дети умирали. Одного умершего ребенка пришлось после особого разрешения немцев выбросить на ходу из вагона. Чеся дошла из-за отсутствия воды до такого состояния исступления, что перегрызла сама кровеносный сосуд и пила свою кровь. Как я уже показывала, первый месяц эшелоны по 10–15 вагонов шли бесконечным потоком, сменяя друг друга через каждый час. Последующее время эшелоны приходили регулярно, однако значительно реже – 2–3 в сутки.