Третья цифровая война: энергетика и редкие металлы

Теоретические основы этого научного соперничества появились в 1976 году: Дэн Сяопин порвал с сельскохозяйственными устремлениями Мао и заявил, что отныне «производительная сила Китая заключается в научных исследованиях[303]». Все китайские лидеры навсегда усвоили и умножили эту убежденность, как и президент Ху Дзинь Тао, который в 2006 году провозгласил, что «науки и технологии представляют собой «позвоночный столб» стратегии китайского развития[304]». Такое мировоззрение окончательно оформилось с принятием в 2010 году 12-го пятилетнего плана. Эта дорожная карта, установившая великое экономическое направление на период 2011–2015 годов, определила семь приоритетных отраслей современной промышленности[305], а также новых горизонтов технологий. Пятью годами позже 13-й пятилетний план (2016–2020) был посвящен инновациям и технологическому прогрессу в сфере принципов управления[306]. Эти принципы, которые никогда не были главными в истории Китая, отныне провозглашались практически мантрой[307].

Чтобы укрепить эту стратегию, Пекин опирается на невероятные конкурентные преимущества китайской экономики: дешевая рабочая сила из внутренних регионов страны; низкая стоимость капитала, позволившая, в частности, понизить стоимость юаня; размер китайского рынка, гигантские просторы, позволяющие осуществлять постоянный рост экономики[308]. И чтобы ускорить перемещение средств производства предприятий-конкурентов в Китай, Пекин смог умело воспользоваться их же оружием – знаменитыми joint ventures («совместными предприятиями»): промышленники в обмен на три конкурентных преимущества, упомянутых выше, делились своими ноу-хау, то есть своими патентами. Пекин назвал это «местными инновациями», то есть поглощением, интериоризацией иностранных технологий[309].

Основы этой стратегии отражены в документе, касающемся промышленной политики, опубликованном китайским правительством в 2006 году[310], текст которого «наполнен […] прекрасными намерениями и цветистой риторикой, превозносящей международную кооперацию и дружбу» между народами, – иронизирует американский консультант, находящийся в Пекине[311]. На самом деле Китай определил «местные инновации» как деятельность, состоящую в отладке китайских технологий при переделке и доводке импортированных технологий. «Эта стратегия рассматривается многочисленными хай-тек-группами как воровство технологий, какого мир никогда не знал до настоящего времени, – с тревогой сообщалось в 2010 году в американском докладе. – При такой туземной промышленной политике становится ясно, что Китай уже перешел от положения защиты к состоянию нападения[312]».

Точно такую же тактику китайцы применили к редкоземельным магнитам. Сначала Пекин обещаниями или угрозами заманил на свою территорию иностранных промышленников, они объединились с ними в совместные предприятия, а потом он запустил процесс «совместных инноваций» (co-innovation), или «обновления инноваций» (reinnovation), которые позволили ему присвоить технологии японских и американских производителей супермагнитов.

После того как они извлекли выгоду из творческого потенциала других изобретателей, Пекин затем создал свою собственную творческую экосистему. Власти сосредоточились на цели «перейти с завода в лабораторию[313]». Это стало реальным с помощью разнообразных исследовательских, программ, запущенных с начала 1980-х годов. Одной из самых знаковых была «Программа 863[314]», предпринятая для того, чтобы присвоить Китаю роль лидера в семи передовых отраслях промышленности, многие из которых считаются «зелеными»[315]. Совсем недавно был принят план Made in China 2025 по созданию по всей стране сорока инновационных промышленных центров. В общей сложности расходы китайского государства на исследования составили в 2016 году примерно 400 миллиардов долларов – меньше, чем в Соединенных Штатах[316], но больше, чем в Европе.