Третья цифровая война: энергетика и редкие металлы

Если бы какой-нибудь город в мире должен был символизировать дьявольскую метрополию XXI века, это была бы столица огромного архипелага на юго-востоке Азии. Ее не зря называют «Великий Дуриан», проводя параллель с этим зловонным фруктом, употребляемым в пищу индонезийцами, – это не город, который вы открываете или посещаете, а то, с чем вы сталкиваетесь. И среди всех ощущений, которые несет в себе этот невыносимый мегаполис с тридцатью миллионами жителей, главным, несомненно, является прикосновение, чему виной влажная жара, насыщающая воздух, бесконечные ливни, обрушивающиеся на этот город из бетона и стекла, трения вашего мототакси в плотном потоке других автомобилей, которые мчатся по главным дорогам…

А поскольку невозможно отличить север от юга, определиться с какой бы то ни было точкой отсчета: башней, перекрестком, магистралью – мы пытаемся отметить в уголке мозга что-то отражающее этот хаос: пучок электрических кабелей, перепутанных с бамбуком, забегаловки, затерявшиеся посреди перекрестка, армада двухколесного транспорта, преодолевающего водные потоки из переполненных водостоков, запах чеснока, обволакивающий аллеи кокосовых пальм, стук поезда, проезжающего по железнодорожному подвесному пути, кусочек девственного леса, забытого между двух жилых зданий. И так далее.

Чем является объект нашего путешествия этой зимой 2014 года, мы осознали несколько дней спустя, когда приземлились в Бангке, в четырехстах километрах к северу. Еще в самолете перед нами открылось зрелище тысяч кратеров, что заставляло думать о дожде из метеоритов, обрушившемся на этот большой остров размером с парижский регион. На самом деле речь идет о шахтах олова, в глубине которых тысячи маленьких рук работают для процветания черного рынка. А также офшорных шахтах, поверх которых качаются на воде тысячи деревянных домиков. С этих ковчегов судьбы молодые люди погружаются на глубину двадцати метров с трубкой во рту, соединенной с воздушным компрессором. Они скоблят дно и с вытяжным аспиратором поднимают песок на поверхность. Сырье отделяется от руды с помощью небольшого сортировочного аппарата, установленного на баржах.

Бангка – это первый мировой центр по производству олова, металла серебристого цвета, необходимого в «зеленых» технологиях и современной электронике – солнечных и электрических батареях, мобильных телефонах, цифровых экранах[291]… Каждый год в мире добывается более 300 000 тонн олова. Индонезия с 34 % мирового производства поднимается на первое место среди стран-экспортеров этого высокотехнологичного материала, который, однако, не относится к редким металлам. В Индонезии хорошо поняли выгоду, которую можно извлечь из этого ценного ресурса, и, начиная с 2003 года, «олово стало первым минералом, составившим предмет эмбарго[292], – объясняют в PT Timah, одной из основных горнодобывающих индонезийских групп.

Первым из очень длинной серии… Начиная с 2014 года, все минеральные ресурсы Индонезии, от никелевого песка, алмазов и до золота, перестали экспортироваться в необработанном состоянии, так как «руды, которые мы теперь не продаем, – говорят нам индонезийские власти, – завтра появятся в виде готового продукта». Как и в Китае, такая политика – прекрасный рычаг для создания богатства. Если бы они таким образом сохраняли добавочную стоимость, доходы были бы, по некоторым расчетам, – для железа выше в четыре раза, для олова и меди – в семь раз, в восемнадцать раз выше для бокситов и в двадцать раз – для никеля.

Индонезийцы сделали намного больше, чем просто воспроизвели китайскую схему: развиваясь, они ввели как новшество зачаток финансового национализма. В 2013 году Джакарта открыла Indonesia Commodity and Derivatives Exchange (ICDX) – Индонезийскую товарную биржу, цель которой – фиксировать курс олова без «диктата» London Metals Exchange (LME) – огромной международной биржи металлов. «Наша цель – контролировать и стабилизировать курс», – объясняет Мегэн Виджаджа (Megain Wijaja), молодой директор ICDX, которая считает, что курсом олова кто-то постоянно манипулирует. Отныне все экспортируемое олово должно быть сначала обменено на бирже Джакарты.

Последствия такой политики Джакарты еще обсуждаются. По мнению Виджаджи, теперь волатильность курса олова всего 8 % в год против 20–30 % в прежние времена. Лондонский аналитик, напротив, считает, что цены, устанавливаемые LME, остаются ориентиром, и не приходится думать, что такой порядок вещей скоро изменится[293]. Тем не менее он признает: «То, что сделала Индонезия – действительно оригинально». Чтобы поддержать свою промышленную политику, архипелаг нуждается в развитии дорожных сетей, инфраструктуры энергораспределения, портов, вокзалов и аэропортов. А еще для того, чтобы погасить такие инвестиции и перевести их в долгосрочные вложения, необходимо, чтобы курс руды был достаточно высоким и стабильным.

Вместо того чтобы снова приложить к этому невидимую руку рынка, Индонезия задирает нос, составляя заговор и пытаясь воздействовать непосредственно на биржевые механизмы.