Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

По проекту лютеранина Карла Витберга храм Христа Спасителя, построенный в классическом стиле на Воробевых горах, должен был иметь три яруса: крипту, в которой служились бы панихиды по павшим воинам, крестообразное основное здание собора и верхнюю ротонду, посвященные праздникам Рождества, Преображения и Воскресения соответственно. Витберг писал: «Я понимал, что этот храм должен быть величествен и колоссален, перевесить, наконец, славу храма Петра в Риме. […] не здание хотелось мне воздвигнуть, а молитву Богу». Император Александр говорил ему: «Что до меня касается, то мне это все равно, но ради простого народа мне было бы желательно, чтобы вы принадлежали к нашей церкви, потому что таинственное значение вашего проекта храма не всякому понятно, и простому человеку он может показаться ересью, если же, напротив, вы сами перемените веру ради построения этого собора, то это произведет на него особое впечатление. Но я вас к этому не принуждаю, если только это противоречит вашей совести, то я этого со своей стороны не желаю» [100].

Александровская колонна на Дворцовой площади. Фото автора

Так причудливо сочетались в России того времени вера в Бога и в избранность страны Богом, конфессиональный индифферентизм и масонство, приверженцем которого был Витберг. Справедливости ради надо заметить, что масонство в то время представляло себя течением христианским, но только мистическим и отчасти эзотерическим. Плохо понятное большинству членов лож и оттого тем более привлекательное, оно служило британским инструментом, в частности, для создания антифранцузских коалиций [101]. В 1822 году император Александр запретил в России масонские ложи, заметив, что они занимаются «сокровенно предметами политическими».

Другой план создания храма Христа Спасителя принадлежал Андрею Ефимовичу Воронихину, выходцу из крепостных, уже прославившемуся строительством Казанского собора. Отмечают, что и этот проект 1813 года имел сходство с ватиканским собором Святого Петра (особенно купол). Но здесь появились уже и древнерусские элементы: шатры башен с рядами остроугольных кокошников, как и основной купол, увенчанные маковками. Один из первых Воронихин обращается в архитектуре к отечественному наследию. Утвержден был, однако, в 1831 году проект его ученика, Константина Тона, который относят уже к русско-византийскому стилю, возобладавшему в официальной архитектуре николаевской эпохи.

В связи с неудачей, постигшей замысел академика Витберга, по которому храм Христа Спасителя был бы примерно в три раза больше нынешнего, самое грандиозное сооружение петербургской эпохи появилось все-таки в северной столице – Исаакиевский собор. Построенный по проекту 1825 года католиком Огюстом Монферраном и ставший непревзойденной вершиной русского ампира, этот собор воплотил в себе идею империи как таковой, не третьего, но вечного Рима, недаром его массивные элементы адресуются к римскому Пантеону, а купол традиционно спорит с величайшим в диаметре куполом собора Святого Петра и всеми его преемниками, включая американский Капитолий, который, как считается, подражает именно петербургскому гиганту. Исаакий величественно господствует над берегами Невы и по-своему, несомненно, прекрасен, хотя его великолепные интерьеры имеют мало общего со светящейся изнутри красотой православного богослужения: буйством холодных, блестящих красок они подавляют и оглушают входящего. Но самое удивительное то, что этот беспримерно большой собор посвящен преподобному Исаакию Далматскому – отшельнику IV века, о котором известно лишь немногое. Причина возвышения не слишком широко почитаемого святого в архитектурной форме над всеми православными праздниками состоит лишь в том, что в день этого святого родился Петр I, основатель петербургской линии преемственности российской власти. Екатерина II, желавшая как можно больше прославлять своего непрямого предка, задумала перестройку относительно скромного храма, оставленного городу Петром, но по разным причинам она затянулась, и уже при Александре проект принял законченные формы, позволяющие бросить вызов всему римскому, что ни есть на свете.