Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Исаакиевский собор некоторым образом воскресил языческий Рим с его культом императора. Соревнование Юстиниана и Соломона старо как мир, но никому из христиан, кажется, раньше не приходило в голову посвятить сооружение такого размаха своему семейному покровителю. Церкви малоизвестным святым, в том числе обетные, по случаю расширения чаще всего становились приделами, тогда как главные престолы посвящали уже всенародно празднуемым датам. Так было, например, с церковью апостола Филиппа близ Арбата, заложенной святым Филиппом, обличителем Грозного – по основному престолу это храм Воскресения словущего. Романовы впервые построили величайший в своей империи храм фактически в честь себя самих. Едва ли, впрочем, нужно видеть в этом осознанный вызов небу. Скорее цепь случайных обстоятельств: Екатерина хотела утвердиться на троне, а ее внук Александр I отнесся к начинанию бабушки с примерной почтительностью; Монферран реализовал себя как творец, зная, что у империи есть возможности, которые соответствуют его амбициям, а Николай I завершил дело старшего брата. Несколько смущает историческое сознание одно то обстоятельство, что никто из этих, без всякого сомнения, умных монархов не заметил несообразности: оно говорит об отсутствии некой привычки к религиозному мышлению. В самом деле, к той же эпохе относится комическая угроза отца взрослой дочери, что, сосланная им в Саратов, она будет «за пяльцами сидеть, за святцами зевать» – за святцами на их афористичном, экспрессивном церковнославянском языке, которые веками составляли сладость русского домашнего чтения.

Колоннада Исаакиевского собора. Фото автора

Контраст с Исаакием, особенно в его качестве памятника александровской эпохи, создает предание о старце Федоре Кузьмиче и старице Вере Молчальнице. Не вынося суждений в области спорных вопросов историографии [102], заметим, что сам спор здесь оставляет возможность допущения такого события, которое в новейшей истории русской власти было бы столь же уникальным, как и строительство династией величайшего храма в честь своей семейной даты, только с другим знаком. Что касается народной веры в это предание, помимо склонности людей верить в милое для сердца, здесь присутствует еще нечто особенное. Согласно легенде, явно не спущенной сверху от правительства и даже противоречащей неприступному стилю власти, получалось, что государь и государыня разделили с народом низовую жизнь, вкусив ее прелести вплоть до кнута и темницы, возвысили эту жизнь ангельским терпением и окружили ореолом святости. Тем самым выходило, что граница между дворцом и хижиной не имеет характера границы двух разных государств, и обратное превращение Петербурга в Россию возможно. Сближение с римской образностью, хотя совсем уже непреднамеренное, имеет место и здесь: неузнанный царь повторяет подвиг Алексия, человека Божия, жившего под лестницей родного дома в Риме.

Последний образ, о котором я хотел бы здесь вспомнить, – храм Воскресения Христова на Екатерининском (ныне Грибоедова) канале в Петербурге, известный как Спас на Крови. История с Исаакием как бы пережила здесь инверсию: если в одном соборе под видом почитания Бога и Его святых династия увековечила саму себя, то в другом убийство государя фактически стало поводом для сосредоточенного созерцания победы Христа над смертью. С архитектурной точки зрения Спас на Крови создан как образ самой Руси, в ее исторической целости и стройности скрепляемой самодержавием. Основной посыл художественного языка храма выражен в евангельской цитате на странице раскрытого Евангелия в купольном образе Христа – «миръ». Горнему миру соответствует покой, незыблемость самодержавной власти перед лицом революции. Покой этот обеспечивается народностью русского большинства, которой во внешнем и внутреннем облике храма придана теплая возвышенность и чистота, отсылающая к древнерусскому эстетическому идеалу. Перечислением деяний Александра II на внешнем периметре стен храм напоминает о том, что монархия ведет Россию по пути постепенных преобразований. Коренное отличие от древнерусских соборов, однако, состоит в том, что на западной стене Спаса на Крови отсутствуют сюжеты из Апокалипсиса. Когда-то Русь переживала с их помощью монгольское нашествие и многие другие беды, хорошо зная сказанное в Евангелии – «Зрите, не ужасайтеся: подобает бо всем сим быти» (Матфей 24:6). Россию времен Александра III перспектива революции ввергала только в уныние, и этой угрозе противопоставлялась «незыблемость самодержавия». Может быть, отношение к Откровению объясняет, почему «Русь слиняла в два дня», как напишет Василий Розанов 28 ноября 1917 года.

Пушкин, по-видимому, положил начало традиционному русскому обращению к городу на «ты» в случае Петербурга. Поэты XVIII века, в основном, в третьем лице и в мифологической образности хвалили «приятность» его как европейской столицы. Пушкин обращается к северной столице задушевно, как к другу: