Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Петербург оставался долго в глазах русской публики заложником своей «блестящей», «ослепительной», «мраморной красы». Но изнутри, в убогости простых улиц, на которые Пушкин и Гоголь обратили внимание в связи с «маленьким человеком», он был таким же русским православным городом, как и остальные, со своей верующей толпой, потянувшейся к могиле блаженной Ксении после ее кончины. Сам факт явления юродивой в Петербурге замечателен: город, то ли наиболее, то ли единственно «европейский» в России, то ли «окно, через которое Россия смотрит в Европу», оказался восприимчив к роду святости, несравненно более почитавшемуся в допетровское время, чем позднее. Никто из юродивых XVIII–XIX веков не получил такого широкого признания, ни о ком больше после смерти не говорили во всей России: «безумием своим безумие мира обличила еси». Ксения, чье имя значит «странница», стала святым Андреем Юродивым этого северного русского Константинополя, его хранительницей и душой. Она как бы согрела Петербург в сердцах верующих людей своим дыханием. С тем же правом это можно сказать и о святом Иоанне Кронштадтском, который нередко бывал и служил в столице. А вскоре после смены эпох произошло страшное событие, заставившее всю Россию сочувствовать городу на Неве и навсегда ее с ним сроднившее, знаменитым словам «Петербургу быть пусту» придавшее черты одновременно пророчества и кощунства – Ленинградская блокада.

Дворянская империя

История российской модернизации XVIII–XIX веков есть история постоянно нараставшего взаимоотчуждения народа и власти. Речь не идет о вековой борьбе угнетенных против угнетателей, которую советские учебники рисовали через череду восстаний, полностью игнорируя положительный образ монархии в народном сознании. Еще о Петре Великом народ слагал былины, как о прежних своих государях и боярах, а насильственное пострижение царицы Евдокии оплакал в жалостных песнях. Монархические настроения в народе существовали действительно, даже последний царь Николай II успел почувствовать их, особенно бывая в таких монархически настроенных городах, каким был, например, Киев. Но наряду с этими настроениями, постепенно их затмевая и вытесняя, нарастали непоминание, неверие и озлобление против верховной власти, которая во многих случаях казалась не «общим благом для всех подданных», а сильной и жестокой защитницей одних против других, причем противопоставление выстраивалось не по теории, выраженной, пусть и не выдержанной, Грозным – «ко благим убо милость и кротость, ко злому же ярость и мучение» – но по банальному сословному признаку. «Может прийти минута, – писал К. П. Победоносцев в письме к наследнику, своему воспитаннику, в 1879 году, – когда народ в отчаянии, не узнавая правительства, в душе от него отречется и поколеблется признать своею ту власть, которая, вопреки Писанию, без ума меч носит. Это будет минута ужасная, и не дай Бог нам дожить до нее».

В деятельности любого правительства крайне трудно установить баланс между амбицией, чувством долга, необходимостью, расчетом (верным или ошибочным), предусмотрительностью, фаворитизмом, непотизмом и прочими мотивами. Личная мотивация может быть самой разнообразной, от альтруизма и служения долгу до знаменитого принципа «после нас хоть потоп», а данных, составляющих контекст, настолько много, что историки, в общем, скорее выводят медиану из всего, что оказывается в их поле зрения, нежели устанавливают действительное многообразие причин. Если же это многообразие потребовалось бы разрешить в единицы индивидуальных мотивов и воль всех участников исторического процесса, с тем чтобы понять его как их результирующую, то можно ручаться, что расчеты такого уровня сложности будут произведены только на последнем суде – зато уже быстро, согласно поверью, со скоростью чтения Шестопсалмия.