Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Люблю тебя, Петра творенье,Люблю твой строгий, стройный вид,Невы державное теченье,Береговой ее гранит,Твоих оград узор чугунный,Твоих задумчивых ночейПрозрачный сумрак, блеск безлунный…

Но и в таких обращениях облик города оставался двусмысленным, и эта двусмысленность потом еще долгое время, вплоть до начала ХХ века, будет связываться с основателем, воплотившим ее в самом себе – «кумиром на бронзовом коне» – Медным всадником.

На пламенном коне, как некий бог, летит:Объемлют взоры все, и длань повелевает;Вражды, коварства змей растоптан, умирает;Бездушная скала приемлет жизнь и вид,И Росс бы совершен был новых дней в начале,Но смерть рекла Петру: «Стой! ты не бог, —не дале!»(А. Ф. Мерзляков, 1815)

Ты граду дал свое названье,Лишь о тебе гласит оно,И – добровольное сознанье —На чуждом языке дано.Настало время зла и горя,И с чужестранною толпойТвой град, пирующий у моря,Стал Руси тяжкою бедой.(К. С. Аксаков, 1845)

Мы цитируем все московских авторов, но «важно отметить, что сознание “искусственности” является чертой самооценки петербургской культуры и лишь потом переходит за ее пределы, становясь достоянием чуждых ей концепций. С этим связаны такие черты, постоянно подчеркиваемые в петербургской “картине мира”, как призрачность и театральность» [103]. Суровый приговор Петербургу был вынесен в стихотворении «Вавилон» Евгения Лукича Милькеева (1842). В форме хвалы оно фактически отождествляет российскую столицу, не называя ее по имени, с библейским символом всемирного разврата и богоборчества. Вспомним, что апостол Петр образно именовал «Вавилоном» языческий Рим; так и Петербург для Милькеева, уроженца Тобольска, есть город надменного, бездушного идолопоклонства:

Ты не помнишь, что на светеЕсть другие города —Братья в скудости, не в цвете,С горем дружные всегда.Пусть они, бедами сыты,Стонут в муках роковых, —Ты, счастливец именитый,Отвергаешь вопли их;Кровных чествуя презреньем,Знать не хочешь нищеты,И слепым столпотвореньемЗанял руки и мечты.И Творец тебе не страшен…Пусть потоп наводит Он,Ты взойдешь на выси башен,Занесенных в небосклон…

Противопоставление «холодного» Петербурга и «теплой» Москвы в романе Толстого «Война и мир» находится в той же славянофильской парадигме, что и процитированное выше стихотворение «Петру» Константина Сергеевича Аксакова [104]. Образ «прямоугольной» и «формальной», а потому фантастической, несуществующей столицы, предварительно пройдя через Гоголя, Толстого и Достоевского, достигнет апофеоза в романе Андрея Белого «Петербург» (1913). Хорошо известно, что чиновник, олицетворяющий дух города, списан Белым с литературного портрета знаменитого монархиста Константина Петровича Победоносцева, обер-прокурора Святейшего Синода, искаженного Толстым в персонаже Каренина [105]. Тем более примечательно, что на самом деле Победоносцев, коренной москвич, никогда не писал о Петербурге так, как писал о Москве в 1886 году, чествуя память славянофила Ивана Сергеевича Аксакова:

В настоящем поколении грустное чувство объемлет душу москвича, когда он въезжает в родной свой город, в древний Сион свой, и между священными памятниками истории видит повсюду обширное кладбище – всюду следы людей, богатевших духовною силой, и так мало следов живой силы, вновь расцветающей. Приходится все вспоминать дорогие имена с молитвою. «Мать наша Сион, – скажет человек, – вот такой-то и такой-то родился в нем» [106].