Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Нет сомнений в том, что официальной идеологией Крымской войны была идея православной империи, поборницы христианства, то есть фактически, хотя это название тогда и не было еще извлечено из архивов, идея Третьего Рима. Оттого поражение в этой войне, каковы бы ни были его причины (всегда можно рассуждать об упущенных шансах на успех, но только не с точки зрения христианского провиденциализма), оказалось ударом по российской официальной идеологии, подобно как в начале следующего века – поражение в войне с языческой Японией. Но идеология тем и отличается от идеи, что идеология приравнивает сущее к должному, тогда как идея служит мерилом сущего. На контрасте с идеей сущее отклоняется от должного, и степень этого отклонения есть настоящая степень поражения. Это понимают и мусульмане, отказывающиеся даже называть «великой» борьбу, которая ведется человеком не против самого себя. Опасность поражения в этой великой борьбе некоторые хорошо видели еще до начала войны. Так, славянофил Алексей Степанович Хомяков написал три стихотворения – «России» («Гордись, тебе льстецы сказали», 1839), «Не говорите: то былое» (1846), и еще раз «России» («Тебя призвал на брань святую» 1854), которые должны быть прочитаны каждым, кто хочет знать об идейной стороне событий 1854–1856 годов.

Айя-София в Стамбуле. Фото автора

Кроме идеологических, у Крымской войны были, однако, и геополитические причины. «Исходно это была война, связанная с давним стремлением России расширить свою территорию, могущество и влияние на юг, в зону, контролируемую Османской империей. Поскольку Британия (а также Франция) в равной степени желали контролировать экономические потоки в этой зоне, а британцы на деле уже как следует включились в процесс превращения Османской империи в весьма зависимую от них территорию, две державы решили военным путем продемонстрировать, что русским придется уступить британцам» [118]. Неправильно пытаться решить вопрос о мотивах конфликта односторонне, то есть или только со стороны идей, или только политики. Николай I, осторожный и в то же время принципиальный сын своего отца, «рыцарь самодержавия», несомненно, считал себя обязанным защищать православных. Вместе с тем, помня о судьбе Павла и не будучи, в отличие от него, Гамлетом, он обычно не шел наперекор интересам своего окружения, в котором по праву рождения находились разные люди, желавшие разного.

Казалось, что «по счастию» экономические интересы знати, купечества, даже крестьянства совпадали с идеологическим вектором внешней политики, апеллировавшим к высокой миссией освобождения христианских народов. Эти интересы и эти цели сходились на Босфоре. Поскольку же из многих исторических документов ясно, что русское правительство желало бы мирно доминировать над слабеющей Османской империей, спор о ключах Рождественской церкви в Вифлееме можно рассматривать как повод к войне, организованный теми державами, для которых она была наиболее целесообразной.

Поражение России в Крымской войне ударило не по материальному потенциалу нашей страны. Он оставался огромным, население динамично росло и пока еще воспитывалось в послушании властям. Поражение ударило по мистической стороне российского самосознания, заставило многих усомниться в благоволении Бога, Который не явил на Своих слугах, готовых к самопожертвованию, Своих сил. Но если спросить о природе такого сомнения, нетрудно будет заметить, что лежит она уже в области маловерия: подобно болезни, поражающей ослабленный организм, сомнение сильно действует на ту веру, которая успела стать слабой. Ведь предки россиян, естественно, восприняли бы поражение как наказание от Бога, и оно бы только укрепило их веру. «Егоже бо любит Господь, наказует: биет же всякаго сына, егоже приемлет» (Евреям 12:6).

Севастополь. Памятник затопленным кораблям. Фото автора

То время, о котором мы здесь говорим, святитель Филарет Московский в письме графу Андрею Николаевичу Муравьеву (1862) сравнил с туманом. «Мы дожили до какого-то туманного времени. Мгла покрывает умы. В одних видишь неожиданное, в других не видишь ожидаемого». В том же самом году игумен Антоний Бочков писал своему постоянному корреспонденту святителю Игнатию Брянчанинову: