Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Христианина ограничивает в этой борьбе знание двух вещей. Во-первых, человек поражен первородным грехом, поэтому невозможно, чтобы все хорошие люди собрались и убили всех плохих людей, любая победа на земле временна. Во-вторых, Бог «не хочет смерти грешника» (Иезекииль 33:11) и радуется его раскаянию, отменяющему возмездие или переводящему его в только историческую плоскость. Марксизм, переводя в эту плоскость решение всех «проклятых вопросов» бытия, возводит в принцип спасения социальный переворот, и мобилизация масс посредством ресентимента оказывается для него непреодолимым искушением. Идеал возмездия, при котором обиженные и обидевшие меняются местами, наглядно представлен в финале фильма «Счастье» Александра Медведкина (1934). Счастье новой жизни должно быть полностью земным, а возмездие «проклятому прошлому» – наглядным, что включает в себя, между прочим, разрушение памятников культуры и целых институтов, среди которых единственным выжившим из «старого мира», с официальной точки зрения, оставалась церковь [126]. Именно поэтому советские искусствоведы, комментируя эскизы к «Реквиему» Корина, вынуждены были, последовав принципу «долой стыд», объяснять этот цикл как «беспощадную критику» именитым художником «устаревших» типов

[127].

Не запрещая религию формальным актом, советская власть боролась с ней, как можно было бы бороться в азартном публичном споре с человеком, предварительно лишив его голоса, не говоря уже об арестах, ссылках и расстрелах. В программе ВКП(б) 1919 года указывалось, что следует стремиться к «тактическому освобождению трудящихся масс от религиозных предрассудков, […] организуя самую широкую научную-просветительскую и антирелигиозную пропаганду». Членство в партии провозглашалось несовместимым с верой. «Религия не может быть частным делом по отношению к Коммунистической партии, т. к. религия противоречит и враждебна научной марксистско-ленинской идеологии и несовместима с целями и задачами Коммунистической партии». Школьное образование требовалось насыщать антирелигиозным содержанием. Борьба с Церковью была для советской власти самосбывающимся пророчеством, так что вовлекавший в число своих жертв массу духовенства маховик репрессий объективно выполнял целевые показатели, «разбираться» в судьбе этих людей, вероятно, часто считали ненужным.

Тем более нуждается в осмыслении феномен восстановления целого ряда церковных институций – патриархии, значительного числа приходов, монастырей, учебных заведений – с началом Великой Отечественной войны. Нет никакой возможности отрицать, что политика советской власти в отношении Церкви мгновенно переменилась коренным образом. Еще из переписи 1937 года было известно, что вера в народе далеко не иссякла (верующих оказалось большинство), но это не заставило партию свернуть антирелигиозные мероприятия. Партия вообще никогда не исходила из позиции большинства, она лишь активно формировала ее. Поэтому думать, что в разгар войны партия внезапно прониклась к верующим сочувствием, нет оснований. Что касается личной веры Сталина, которую ему приписывают источники разной степени достоверности, ее вероятное значение для советской церковной политики ровно таково, что без обстоятельств тектонического сдвига, каким явилась катастрофа первых месяцев войны, эта личная вера не могла сыграть никакой роли. Другими словами, роль личности в истории, при учете всех ее факторов, допускает лишь такое понимание: личность подходит на свою роль, но не определяет ее.

На берегу канала Москва-Волга. Фото автора