Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Потребовала бы больших изысканий проблема сталинизма (до сих пор сохраняющего прочные позиции в России), особенно же сталинизма православного. Если кратко высказать основное соображение, то любовь народа к Сталину диктуется не иррациональной приверженностью к репрессиям или «твердой руке», а тем, что сталинскую эпоху – по крайней мере, для не оказавшихся ее жертвами – отличала максимизация принципа целесообразности государственного строительства. Страшно жить под страхом репрессий, но жить в непрестанном беспорядке и при главенстве принципа безответственности стыдно. Благодаря целесообразности, которой все было подчинено, критическая масса людей запомнила сталинскую эпоху как время господства идеи, а именно идеи государства. Многие из них готовы были не за страх, а за совесть служить этой идее. С ее ослаблением неизбежная при любом строе энтропия, которая в оптике репрессивного энтузиазма трактовалась как усиление классовой борьбы, имея по существу, конечно, доклассовый, фундаментально-человеческий характер, отчего проявлялась и в доносительстве, и в карьеризме вполне «новых» людей, – изменила свой ход: она впиталась в ткань общества и мгновенно разложила ее по всем направлениям. Уже послесталинская архитектура явила это разложение: формально социалистическая, она зримо провозглашала принцип индивидуализма, уничтожая общее пространство города, уподобленного теперь космическому вакууму, в котором висят отдельные, несоизмеримые объекты – номенклатурные дома, предприятия, НИИ, то растянувшиеся колодой, то выгнанные вверх спичечным коробком, закрывающие небо и перспективу, лишенные иерархической упорядоченности, какой-либо идеальной доминанты, но нередко с гостеприимной внутренней, и только внутренней, приватной отделкой.

Советские люди на практике – которая составляет главный критерий истины в марксизме – доказали ложность марксистской догмы о наступлении «свободной ассоциации» рабочих после свержения эксплуататорских классов. Оказалось, для сдерживания энтропийных процессов на таком пространстве, как наше, необходимо строгое господство идеи при монархическом принципе управления, и чем более социальная структура упростилась после революции, тем более грозным должен был стать централизм для эффективности государства. Едва ли самые горячие апологеты будут честными, отрицая, что впечатление от этого конституционного строя в пору его сталинского расцвета было вполне библейским.

«Пред величием, которое Он дал ему, все народы, племена и языки трепетали и страшились его: кого хотел, он убивал, и кого хотел, оставлял в живых; кого хотел, возвышал, и кого хотел, унижал» (Даниил 5:19).

Сам вождь, однако, в непрестанной борьбе с революционным активом дойдя до пика власти, должен был как никто понимать хрупкость ее иллюзии, особенно в начале войны. Изменение отношения к Церкви имело объективно рациональные основания, которые можно было бы предъявить соратникам с разными взглядами, таким, например, как непотопляемый Лазарь Каганович. Открытие приходов немцами на оккупированных территориях (после войны большинство из них уже не закрывалось), необходимость опереться в столь трудный час на патриотизм русского большинства, международный потенциал церковной дипломатии, разрыв с Коминтерном – все это делало шаги навстречу религии логичными, а волшебный ореол централизма позволял предпринять их как бы с позиции силы. Признала ли партия поражение атеистической пропаганды, или готовилась к новому наступлению на Церковь в будущем? С точки зрения Церкви, так как «сердце царя в руце Божией», мнение отдельных функционеров, включая самого Сталина, не имеет значения. Судьба Церкви определяется не этим, а тем, сколько «предуставленых к вечной жизни» (Деяния 13:48) ожидает Бог в перспективе, насколько широко Ему надо раскинуть апостольские сети. «Никто не похитит их из руки Моей» (Иоанн 10:28). То, что умеренное возрождение сменилось в 1960-е годы новыми притеснениями, а затем стагнацией религиозной жизни, в богословской оптике говорит не о Хрущеве и других функционерах, но лишь об охладении к вере самого народа; впрочем, и социология, иным образом выстраивая причинно-следственные связи, едва ли сможет прийти к другому итогу.