Триалоги: импровизации на свободные темы

Теперь о жанре литературном. Тут было единственное ограничение – не предъявлять поэзию. Под видом верлибра такие попытки могли пробиться. Но наш постоянный круг этим не грешил. А новичкам предлагался широкий выбор – от объяснительной записки до синопсиса фильма. От анекдота до дадаической какофонии. От сна до диалога в химчистке. Но неизменно приветствовалось эссе – как наиболее соответствующий формату жанр.

Через пару сессий все более-менее определились, хотя по-прежнему можно было всякий раз писать по-разному. Санджар Янышев – это остроумные притчи, Петр Образцов – триллер, Таня Риздвенко – сценический диалог. Лена Комарова – новелла. Кирилл Кузнецов – абсурдистский стендап. Остальные дрейфовали между эссе и бытовыми красноречивыми сюжетами.

Наш сценарий предусматривал два подхода по двадцать (если народу много – по 15) минут каждый. Закономерно, что второй подход оказывался, что называется, результативней. Тексты смелее, ярче. Азарт проступал на всех стыках. И главное – все с нетерпением ждали выступления других. Этот интерес – как я теперь понимаю – был главным показателем успеха предприятия. Фокус не в своем изложении темы – а в ее интерпретации соседом! Сыграл ли свою роль естественный отбор или отсутствие жанровых ограничений – но, вне зависимости от близости к литературным рубежам, тексты не пахли графоманией и, действительно, как и заявлялось в нашей рекламе, создавали сферический портрет казуса. Вы только представьте, сколько вариантов у темы «Дмитрий перестал ходить на работу, но никому об этом не сказал». Это же целый спектакль!

Кстати, о спектакле. Со временем «Египетские ночи» набрали популярность и их стали замечать за пределами Гнездниковского переулка. На фестивалях, в литературных резиденциях и собственных мастер-классах я не упускала случая сыграть в наши импровизации. А моя трехнедельная программа в «Арткоммуналке» (литературной резиденции) в Коломне была полностью посвящена «Египетским ночам». Моей заявленной темой была «Коломна в рассказах ее жителей». Вот эти «рассказы» (со всеми жанровыми вольностями, присущими оригиналу) и составили портрет города. Причем темы выбирались традиционно – кто во что горазд, а потом открытое голосование. Формально тема не была связана с городом. Но так как автор – коломчанин, можно было подразумевать колорит и ауру места. Писали большие и маленькие компании по два-три раза в неделю. В библиотеках, колледжах, в самой «Арткоммуналке». Тексты (рукописные, как правило) сдавались мне. И тут меня осенило – да это же вербатим!

Я пригласила пару знакомых московских режиссеров и артистов, и мы разложили это многоголосие на пятерых. «Однажды в Коломне» – так назывался этот спектакль. Представление имело головокружительный успех. Но главный успех – имплантация этого творческого стимулятора. После отъезда «импровизатора» мои визави стали самоорганизовываться, придумывать темы и писать. Что и требовалось доказать.

Подвал в «Русском журнале» закрылся вместе с журналом. Мы очень грустили. Понимали, что такую атмосферу трудно повторить. Мы переехали в Музей-квартиру Алексея Толстого на Спиридоновке. В нашем распоряжении раз в месяц – два сдвинутых стола под зеленоватой клеенчатой скатертью в зале сменных выставок на первом этаже. Исключительно любезная хозяйка – директор музея Инна Андреева…

Кто-то так и не приспособился к нашей релокации. Но появились новые люди. К тому времени «Египетские ночи» уже в нескольких местах выступили со своим мастер-классом, у них появились поклонники. И среди них те, кто буквально подсел на эти сеансы! Ася Аксенова через несколько лет составит свою первую книгу прозы из этих пятнадцатиминуток. Причем, по ее собственному признанию, она пишет только 15×2 и только во время ЕН. И никогда больше. Еще как минимум трое наших участников включили свои «египетские» новеллы в прозаические сборники. То есть импульс настолько сильный, что вырабатывает рефлекс!

Своего торжества собрания в музее достигли перед самой пандемией. Сбегалась куча народу, терпению которого я удивляюсь до сих пор. Азарт доходил до того, что делали по четыре захода от 15 до 5 минут. И – о да! – пять минут – это тоже вполне легитимная дистанция для драматургии. Как у Хемингуэя: «Продаются детские башмачки. Неношеные».

Тексты по-прежнему отправлялись экспертам, но их публикация уже мало кого волновала. Успех заключался в самом участии, присутствии, в близости/поиске творческого ключа. Это особенно проступало в импровизированных кофе-брейках между турами, когда все мы (а многие ведь после рабочего дня) с удовольствием припадали к напиткам и печенькам. Когда, казалось бы, самое время для разговоров – мы оставались подключенными к другой программе. В головах вертится следующая тема. А может, предыдущая не отпускает. Во всяком случае, на лицах читается явная блаженная отстраненность актеров в короткой паузе.