Триалоги: импровизации на свободные темы

«Какое счастье, что в моем возрасте и на данном этапе моей жизни я окружена людьми, с которыми я открыто могу делиться мыслями и не бояться, что меня осудят, осадят или просто посмеются. Каждый раз я узнаю все больше нового о литературе и об искусстве писать. Я понимаю и чувствую, что, несмотря на наши различия, мы очень похожи. Мы стали одной семьей не по крови, а по обоюдному желанию принять различия, превратности жизни и полюбить всех и все, что имеем. Каждое утро я просыпаюсь и думаю о слове, которое может быть главным на нашей очередной встрече; и за рулем я часто думаю о том, что и как буду писать в следующий раз. С тех пор как я стала частью „Lost and Found“, я думаю о множестве событий, которые были потеряны в той, предимпровизационной жизни и сейчас обрели второе дыхание».

Я полностью с этим согласна. Глядя на участников клуба, я вижу, как они помолодели, как изменились их лица, какими быстрыми стали их движения. Обмениваясь историями из жизни, опытом, эмоциями, учась писать от чистого сердца, смеяться и радоваться, они открыли дверь в свою жизнь драгоценному дару – искусству импровизации.

<p>Приложение</p>

<p>Михаил Эпштейн. Илья Кабаков как мыслитель<a l:href="#n_54" type="note">[54]</a></p>

Илья Кабаков (1933–2023) – один из основоположников и ведущих представителей концептуализма: как художественного направления, так и философского мировоззрения; как в Советском Союзе, так и на Западе. Он вырос в Днепропетровске, городе, из которого в советское время вышли также Леонид Брежнев и многие его политические соратники. Сам Кабаков описывает этот регион на юге Украины как «место болот, трясины, зыбучих песков, оползней и липкой глины… Плоская, безликая бесконечная равнина, которая была ареной непрестанных потоков странствующего и перемещенного человечества»[55]. Этот образ культурного вакуума стал одним из доминирующих мотивов в его более поздних художественных и философских работах. С середины 1950-х до середины 1980-х Кабаков жил в Москве, зарабатывая на жизнь иллюстрированием детских книг и одновременно закладывая основы советского концептуализма вместе с такими художниками, как Эрик Булатов и Виктор Пивоваров, Виталий Комар и Александр Меламид, с акционистом Андреем Монастырским, с поэтами Дмитрием Приговым и Львом Рубинштейном, с философом Борисом Гройсом. С 1987 года Кабаков жил в Австрии и в других европейских странах, а в 1990-х обосновался в США, поблизости от Нью-Йорка, – на Лонг-Айленде. По сравнению с другими художниками-концептуалистами Кабаков наиболее артикулирован в своих философских размышлениях. Во многих текстах он критически рассматривает современную цивилизацию, ситуацию в искусстве и общие принципы концептуалистского мышления[56]

.

<p>Понятие пустоты</p>

Мысль Кабакова примечательна тем, что она концентрируется на уникальных чертах советской цивилизации и рассматривает их как общие философские категории. Центральной категорией его мировоззрения можно назвать пустоту, или пустотность, как фундаментальную для российской и советской реальности[57]. Качества «пустоты» и «вампиризма», которые Андрей Синявский выявил в национальном гении Пушкина («Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца), Кабаков приписывает пространству от Балтийского моря до Тихого океана, которое называет «дырой в пространстве, в мире, в ткани бытия». Пустота в этом понимании – не просто отсутствие существенного позитивного содержания, то есть пространство, ожидающее заполнения и организации. По Кабакову, в России, в отличие от Западной Европы, пустота является исходным принципом разрушения и дезорганизации. «…Пустота „живет“, превращая бытие в свою противоположность, строительство – разрушая, реальность – мистифицируя, все превращая в прах и пустоту… Живет, существует эта пустота не собою, а той жизнью, бытием вокруг, которую она, эта пустота, перерабатывает, перемалывает, проваливает в себя. Ее могучая, липкая, тошнотворная антиэнергия… выполняет страшное свое пустотное дело по отношению ко всему остальному миру, – втянуть его в себя, вынуть из него его бытие, его витальность и в пределе – ввергнуть его в свою безбытийность» (из этюда «О пустоте»)[58].