Триалоги: импровизации на свободные темы

Отношение между реальностью и языком – ключевой момент в философии Кабакова, которая ориентирована на логоцентризм России – любовь к словесному выражению, остающейся поразительно безразличной к миру объектов. «Если язык как первооснова человеческого бытия есть облик смысла, то „язык помойки“… – это язык, где разведен текст от значения, наименование от того, что именуется, вообще всякое слово – от того, что оно обозначает»[62]

. Учитывая, что СССР – зона активной пустоты, пропитывающей все ничтожеством, деятельность языка – единственное, что остается реальным, или, используя термин Бодрийяра, «гиперреальным», поскольку он создает иллюзорную реальность означающих без означаемых. Кабаков исследует язык классических русских авторов – Гоголя, Достоевского и Чехова – как предшественников типичного советского опьянения словами, фантасмагорической многословности, присущей логоцентрическому и логократическому обществу. В характерной склонности этих классиков к избыточной, самореферентной речи Кабаков выявляет тотальную утрату самого объекта коммуникации. «Но говорить, высказываться нужно, говорить снова и снова… И вот почему б нашей великой литературе, в уме, в нервах, памяти каждого из нас невроз бесконечного говорения, реализации себя в словах по преимуществу, беспрерывное, без конца и края бушующее море слов, одолевающее все собою, залившее и эту выставку [„Жизнь мух“]…»[63]

Эти комментарии могут напомнить нам о высокой оценке диалогичности у Михаила Бахтина, но Кабаков дает гораздо менее сочувственную интерпретацию того же феномена. Для Бахтина диалогические отношения – единственный подлинный способ человеческого существования: обращение к другому посредством языка. Для Кабакова эта одержимость диалогом свидетельствует об отсутствии отношений между словами и какой-либо внеположной реальностью. Словесное общение, в которое люди стремятся погрузиться, – лишь мнимое магическое заклинание, чтобы отгонять от себя пустоту, держать ничто на расстоянии. Но само это непрерывное словоизвержение выдает присутствие ничто вокруг них и усиливает их словесный невроз. Бахтин восхищается множественной референциальностью в речи персонажей Достоевского, отсылающей к прежним разговорам, которые сами по себе пронизаны диалогическими отсылками. Кабаков видит эту склонность к многословию как симптом страха русских перед пустотой и имплицитное осознание ее вездесущности. Речь литературных персонажей может ссылаться только на другую речь, потому что за пределами их слов нет ничего, кроме пустоты, которую они стремятся заглушить своими голосами и которая только подчеркивается и углубляется их разглагольствованием.

Кабаков показывает, что диалогическая теория Бахтина может быть интерпретирована в более широкой концептуалистской парадигме как утопия, ищущая преодоления человеческого одиночества, отчуждения и овеществления. Кабаков рассматривает эту утопию в постмодернистской перспективе, раскрывая иллюзорный характер чаемого рая коммуникации, чей язык – всего лишь эксцесс самореферентности, исходящий из пустоты реальности и маскирующий ее. Попытка Бахтина преодолеть монологический солипсизм характерна для экзистенциалистского жеста бегства от объективности, который неизбежно впадает в еще более абсурдный солипсизм диалога, замкнутого на самом себе. Для монологической субъективности еще остается мир внешних объектов, тогда как для диалогической интерсубъективности, ассимилирующей все в процесс коммуникации, не остается ничего реального, кроме слов и их значений.

<p>Концептуализм и идеология</p>