Триалоги: импровизации на свободные темы

Работы Кабакова в значительной мере посвящены рефлексии на темы советской идеологии. «Разрыв между словом и значением и составляет пространство пустоты, в котором и существует то, что можно назвать тотальной идеологичностью, энергией идеологии»[64]

, Кабаков выявляет своеобразную онтологическую/лингвистическую предпосылку диктатуры идей в российской истории. Когда нет реальности, к которой мог бы отсылать язык, сам язык рискует подменить собой реальность. Подобно Богу, сотворившему вселенную из ничто силой Слова, идеология обладает властью создавать реальность из языка только потому, что она исходит из ничто. «Слово, которое сорвалось и больше не закреплено в гнезде своего смысла, отныне может означать все, что угодно, сообразно направлению ветра, идеологического потока, оторванное и выброшенное из гнезда, которым было его значение, теперь может означать что угодно, в зависимости от направления идеологического ветра. На практике это означает огромный замкнутый мир подменных значений… постоянный неутихающий рев, давление этой идеологической энергии…»[65]

Саму идеологию, в терминах Кабакова, можно определить как иллюзию реальности, производимую языком в отсутствие реальности как таковой. Этим объясняются грандиозные преобразовательные проекты советской эпохи, которые исходили не из экономического базиса, а из абстрактных концепций и идеологических предпосылок и часто завершались фантасмагорическим провалом. С этой точки зрения идеология – это лингвократия, способность языка производить и навязывать другим псевдореальность.

Примечательно, что Кабаков определяет сам концептуализм почти в тех же терминах, что и идеологию. Прежде всего, он тщательно отличает идеологически ориентированный советский концептуализм от западной художественной школы с тем же названием, чей принцип – «идея вместо вещи» или «одна вещь вместо другой»; например, текстуальная репрезентация стула занимает место его визуального аналога. Принцип русского концептуализма можно сформулировать как «идея вместо не-вещи», поскольку реальность, к которой отсылают западные концептуальные репрезентации, в России не существует. «Все это соприкосновение, близость, смежность, касание – вообще, контакт с ничем, с пустотой, и составляет, как нам кажется, основную особенность „русского концептуализма“»[66]

.

Итак, концептуализм разделяет с идеологией тенденцию подменять реальную субстанцию знаками или концептами. Но фундаментальное различие между ними в том, что идеология утверждает, будто ее знаки имеют реальные референты, тогда как концептуализм раскрывает пустотность собственных знаков. Идеология скрывает свою условность, притворяясь, что она соединяет знаки с реальностью так, чтобы объявить себя «истинной» и «всеобъемлющей». Концептуализм разоблачает эту «реальностную подмену», демонстрируя чистую знаковость всех концептов и отказываясь обосновывать себя в какой-либо реальности. Такова эстетика концептуального произведения: «Именно благодаря самозамкнутости, отсутствию окон, выхода из себя к чему-то, оно именно как висящий в воздухе предмет, как самодостаточная вещь, как фантастическое построение, как ни с чем не связанная, ни в чем не укорененная, ни из чего не происходящая склонность к гигантским глобальным спекуляциям, может быть рассмотрено со всех сторон и описано»[67]

. Концептуализм органично возник в советской среде именно потому, что он является изнанкой тотальной идеологии. Реальность, представленная советской идеологией, существовала как сложный фасад, огромная и дорогая кинодекорация, а концептуализм предлагает нам зайти за кулисы, признать призрачную и абсурдную сторону этой монументальной конструкции. В то время как тоталитаризм должен основываться на монистической метафизике «идей, ставших реальностью», концептуализм предлагает серию воображаемых метафизик, которые в своем взаимодействии демонстрируют относительность каждой из них и подрывают любые метафизические претензии.

<p>Множественные метафизики</p>