Триалоги: импровизации на свободные темы

Метафизические системы множатся внутри концептуализма посредством преодоления метафизического измерения дискурса – не через серьезную аналитическую критику (как у Людвига Витгенштейна или Жака Деррида), а через самоироничное, самопародийное конструирование систем, намеренно раскрывающих собственную условность. Традиционно метафизика основывает всю реальность на некоем общем предположении, понятии настолько широком, что из него можно вывести все явления. Идея у Платона, абсолютный дух у Гегеля, материя и экономическое производство у Маркса, воля у Шопенгауэра, жизнь у Ницше, творческий порыв у Бергсона, бытие у Хайдеггера – примеры таких грандиозных философских конструкций. Но если мы признаем, как это делает концептуализм, что все они – лишь концепты, что ни один из них не имеет привилегированного доступа к реальному, тогда любой концепт, который мы могли бы выбрать, становится одинаково эффективным для производства воображаемой метафизики. Поэтому Кабаков намеренно выбирает мелкие и тривиальные объекты в качестве оснований для метафизического дискурса, чтобы предложить концептуалистскую альтернативу грандиозным схемам традиционной метафизики.

Одним из наиболее разработанных примеров у Кабакова является обыкновенная комнатная муха, которая приобретает в его творчестве почти тот же статус, что, например, абсолютный дух Гегеля.

«Предлагаемая работа, трактат „Муха с крыльями“, почти визуально демонстрирует природу любого философского дискурса – в основе его может лежать простой, незамысловатый и даже вздорный предмет – каковым может стать обыкновенная муха, – но само качество дискурса от этого нисколько не пострадает. Тем самым доказывается (и показывается), что смысл философствования и его цель состоит вовсе не в раскрытии первоначального полагания (коль скоро им может оказаться обыкновенная муха), а в самой процедуре дискурса, в том самом слововерчении, взаимополагании начал и концов, потока связей и представлений…»[68]

Помимо демонстрации условности метафизических систем, Кабаков решает две другие, тесно связанные друг с другом философские задачи. Противопоставляя шутливую мелкость темы серьезности избранного им жанра, Кабаков не только деконструирует методологию «большой» философии, но и возводит тривиальное в ранг темы, достойной философского размышления. Вместо развития всеобъемлющих понятий Кабаков доказывает достоинства столь скромного создания, как комнатная муха, для объяснения таких важных сфер, как экономика, политика, искусство и цивилизация в целом. Тот же прием, который позволяет ему деконструировать традиционную философию, служит и для конструирования нового спектра философий, способных ассимилировать слова и понятия обыденного языка во всем его бесконечном богатстве. Этот панфилософский подход может быть применен и к таким понятиям, как стул, стол или

стена, выдвигая их в качестве потенциальных универсалий, способных дать более яркое, увлекательное разъяснение мира, чем традиционные понятия вроде Истины или Бытия.

Поскольку Кабаков выбирает конкретные универсалии, гораздо более узкие по масштабу, чем вышеупомянутые основополагающие концепты, специфика его выбора придает им определенную информационную ценность, которой недостает расплывчатым общим терминам. Метафизика мухи у Кабакова оказывается более провокативно-информативной, чем традиционная всеохватная метафизика Жизни или Духа. В своем комментарии к инсталляции Кабакова «Муха с крыльями», содержащей трактат «Муха как причина и основание философского дискурса», Борис Гройс, теоретик концептуализма, пишет:

«В нашей культуре есть небольшой запас слов без определенного, строго фиксированного значения. Эти слова представляют собой своего рода лингвистические джокеры, которые, не обозначая ничего в частности, получают, именно благодаря этому, возможность обозначать практически все, что угодно. К их числу относятся, в частности, слова „бытие“, „жизнь“ или „мысль“. Эти слова означают одновременно все и ничто – и они равно приложимы к чему угодно. Поэтому эти слова традиционно пользуются в культуре большим престижем. Кабаков превращает слово „муха“ в такое же слово-джокер, которое может быть применимо потенциально к чему угодно… <…> В способности эфемерного слова, лишенного благородной философской традиции, достичь высокого статуса слов, которые эту традицию имеют, можно видеть исторический шанс, который открыт также и для мухи – шанс на построение своего собственного мушиного рая, своего собственного мира мушиных, платоновских сущностей»[69].

Множественные метафизики Кабакова предполагают одновременное двойное движение концепта. Обычный концепт – например, мухи – принимает метафизический статус, в то время как метафизический дискурс редуцируется до жанра речевой игры. Таким образом, ирония Кабакова избегает ловушки интеллектуального цинизма, а его искренность и лиризм в отношении обычных вещей не впадают в банальную сентиментальность.

<p>Социальная философия и коммунальная квартира</p>