Триалоги: импровизации на свободные темы

Социальная философия Кабакова, как и его метафизика, основывается на обыденных понятиях, фокусируясь на противопоставлении публичных и приватных пространств и на посреднической роли «коммунальной квартиры». В интерпретации Кабакова важный исторический сдвиг в конструировании социальной жизни произошел во время и после революции: личная сфера была вытеснена публичной, от замкнутого пространства дома – к пространству улицы и площади. Кабаков отмечает, что русская литература уже в XIX веке изобиловала образами улицы: бродяги, нищие, странники. Эти «люмпен-люди» стали моделью, по которой революция формировала свое представление об общинной жизни в противовес приватности. Революция – победа уличных над домашними. Вскоре социализм институционализировал новый тип жилища, который привнес уличность в домашнюю обстановку: коммунальную квартиру, которая является центральным элементом искусства и размышлений Кабакова. Советские коммунальные квартиры представляли собой ряд комнат («домов»), соединенных длинными коридорами («улицами»). Разные семьи занимали отдельные комнаты, но кухня и санузел были в «общем пользовании». «Жизнь каждого тщательно рассматривается другими. Каждый живет в коммунальной квартире так, словно находится под увеличительным стеклом. Нет секретов. Все знают, что кто-то принес с собой, что готовится, что ты надевал вчера, что надеваешь сегодня»[70]

.

В теории такая прозрачность могла бы создать утопическое пространство для свободного слияния человеческих душ – то, о чем давно мечтали некоторые русские мыслители, именуя это «соборностью». Идеал соборности вдохновлял, например, славянофилов вроде Алексея Хомякова и Ивана Киреевского и символистов вроде Дмитрия Мережковского и Вячеслава Иванова, которые иногда ссылались на греческий хор как прототип такого совершенного социального тела. Но для Кабакова соборность, по крайней мере в том виде, в каком она реализовалась в коммунальной квартире, оказывается самопародией. Коммунальная квартира «напоминает греческую трагедию, где хор – коллектив – должен высказать свое мнение и свой приговор»[71]

. Реальность этой «утопии» иногда оказывалась даже более трагичной – и в то же время комичной, – чем трагедии античного театра. Многие работы Кабакова представляют почти абсурдную интенсивность «диалогической» жизни в коммунальной квартире, где люди, обреченные тесниться в общем пространстве, с особым рвением защищают свои частные имущественные права. Одна из картин Кабакова изображает в центре муху, а на полях – разговор о ней: «Чья это муха?» – «Это муха Ольги». Здесь вновь подчеркивается метафизическая значимость мухи, поскольку она становится предметом абсурдных споров о праве собственности.

<p>Инсталляции как трактаты. Вещи среди слов</p>

Хотя философия Кабакова рассматривается в этой главе на основе его текстов, сама логика его идей исходит из художественного опыта и ведет за пределы слов. Концептуализм, вообще говоря, выходит за границы вербального дискурса, поскольку пытается включить визуальные образы и даже материальные объекты в концептуальные рамки. Это обращение к конкретным объектам – другая сторона концептуальной критики идеологии и абстрактной метафизики. Концептуализм пытается осуществить то, что Теодор Адорно обозначил как надлежащую, но недостижимую цель философского мышления:

«Философия, да и теоретическое мышление в целом, страдает от идеалистического предрассудка, потому что имеет дело только с понятиями, а не прямо с тем, к чему отсылают эти понятия. <…> Философия не может вклеить онтический субстрат в свои трактаты. Она может только толковать о нем в словах, и тем самым она ассимилирует этот субстрат, тогда как ей было бы желательно проводить различие между ним и своей собственной понятийностью»[72].

Действительно ли философии не дано «вклеить» онтический субстрат, единичное, в свои тексты, трактаты? Ведь сами же трактаты каким-то образом вклеены в предметный субстрат, втянуты в мир единичностей. Даже рукопись «Науки логики» когда-то лежала на гегелевском столе в соседстве с перьями и чернильницей. Если вещи могут окружать трактат, почему трактат не может окружать вещи, вписывать их в себя? Допустимо представить себе и такие трактаты – текстовые емкости виртуально-электронного пространства, – которые будут разворачиваться вокруг единичностей: данного дома, дерева или травинки, – и будут именно вклеивать в текст этот онтический субстрат, одновременно подчеркивая его инородность понятиям, несводимость к общему. Именно таков философский смысл «тотальных инсталляций» Кабакова: это не просто художественные объекты, сопровождаемые объемными текстами, иногда размером в целую книгу (как, например, «Жизнь мух»). Их можно рассматривать иначе: как философские тексты, вобравшие в себя онтический субстрат, то есть физическое бытие тех объектов, о которых идет речь. Конкретные объекты становятся элементами философского дискурса в той мере, в какой сам дискурс не пытается ассимилировать их, а вместо этого признает их несводимый характер.